Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

Игорь Северянин – крайнее выражение именно этой категории. Он не только пережил свое дарование: заживо переваренный толпой, добыча тысячи тысяч желудков, он исчез, измельчал в непрестанном процессе общественного пищеварения.

Victoria Regia – одна из последних книг Северянина. Страницы ее как лепестки этого пышного цветка-паразита. Лишенные аромата, плотно, всею кроной вросшие в теплое и сырое болото, они наливаются яркой и болезненной краской.

Сожаление и боязнь сквозят в остывающих строфах:

О, век безрáзумной услады,

Безлисто-трепетной весны,

Модернизованной Эллады

И обветшалой новизны!

Это значит, что Громокипящий кубок упал в трясину, его золото перестало блестеть, и Victoria Regia выросла на преждевременной могиле.

II

Маяковский никогда не был фальсификатором.

Улицу не смешивал с шантаном, чернь отличал от черни просвещенной, в кармане прятал кастет и пренебрегал Северяниным, как бродяга – сутенером.

Мир для него – не бутафория, не мертвая, временная декорация, которую можно подновить или взять напрокат, как берет Северянин «форелевые ручьи», «эскимосские юрты» и «карельские яхты».

Улица Вл. Маяковского «безъязыкая», которой «нечем кричать и разговаривать», его площадь, которую «испешеходили чахотки площе», часы, которые «падают, как с плахи голова казненного», – все, мертвое и покорное, попираемое ногами, – имеет свою высокую, скрытую ценность.

Мельчайшая пылинка живого

Ценнее всего, что я сделаю и сделал!..

Камень, железо и асфальт гнутся и стонут в стихах Маяковского. Через толщу тротуаров, из-под каменных гор приходит его гнев, его месть, его жажда освобождения.

«Крикогубый Заратустра», поэт, которым воспеты мужчины, «залежанные, как больница», и «женщины, истрепанные, как пословица», Маяковский по-своему молится величайшему богу человечности:

…Люди,

И те, что обидели,

Вы мне всего дороже, ближе.

Видели,

Как собака бьющую руку лижет?

Он, осмеянный и у сегодняшнего племени,

Как длинный скабрезный анекдот,

Видит Идущего через торы времени,

Которого не видит никто.

Видит Поэта, и для него, Грядущего, отдает свою душу, чтобы она, окровавленная, стала «как знамя».

И еще странность.

Игорь Северянин, утонченный гурман, не побоялся такого посвящения: «Эта книга, как и все мое Творчество, посвящается мною Марии Волнянской, моей тринадцатой и, как Тринадцатая, последней!»

Никто не увидел пошлости в этом посвящении, не нашел ее в фиалково-лимонном гареме, которым Северянин окружил свою Тринадцатую. Тем охотнее нашли скабрезность в задыхающихся стихах Маяковского. Его печальные многоточия, в которых больше ярости, чем желания, просмаковали вполне. Никто не захотел увидеть главного, чего нет и не было у Северянина, несмотря на эго-экстазы, груди-дюшесы и захмелевшие цветы, – Любви.

А между тем где ее больше, громадной и нежной, чем в книге, которая называется «Маяковский».

Правда, она страшна, эта любовь, она разливается «как румянец чахоточного!», но с нею «Каторжане города – лепрозория,

Где золото и грязь изъязвили проказу, —

Чище Венецианского лазорья,

Морями и солнцами омытого сразу…»

Игорь Северянин не знает ревности; в березовое шале его пускают с заднего крыльца. «Жена и мать» пользуется им, как морфием, чтобы немного ослабить тяжесть старой «бракоцепи». И галантный «Эксцесса охотно идет к этой «замужней невесте», чтобы «девственно озверить» ее «алчущий инстинкт». Такая нежность, не лишенная пользы, называется «Berseuse осенний»…

Как неуместна после подобной «терпимости» безумная, ревнивая боль Маяковского:

До утра раннего, в ужасе, что тебя любить увели,

Метался, и крики в строчки выгранивал

Уже наполовину сумасшедший ювелир…

Странная лирика. Она не умеет нравиться, у нее никогда не будет «дежурной адъютантессы». Юлии, Зизи, Инстассы и Вероники не станут утешать Маяковского мороженым из фиалок, сиреневыми шоколадами и лазоревыми жалами.

Мне, чудотворцу всего, что празднично,

Самому на праздник выйти не с кем.

Возьму сейчас и грохнусь навзничь,

И голову вымозжу каменным Невским!

Прихотливый мятежник Северянин никогда не выходил на улицу, никогда не искал поддержки глубоко презренной черни.

Поэзия, как и история, имеет свои дворцовые перевороты, учтивые, паркетные заговоры, производимые благовоспитанными молодыми людьми в рамках тонкого этикета.

И. Северянин как раз наиболее талантливый лейб-революционер современного искусства.

Пусть Маяковский не завидует этому титулу: пока не оскудела его рельефная, образная речь, пока творчество не устало ломать старые воплощения, никто не оскорбит его, Поэта, этикеткой и номером литературного Архива.

[1916]

Что вспомнилось сегодня

Собственно говоря, настоящая литературная подлость никогда не существовала в чистом виде, но всегда пополам с искренним энтузиазмом. Так было даже в славные времена андреевской «Русской воли» и всех этих протопоповских мест, куда в годы войны пошли сперва крупные, а потом и маленькие писатели, вербуя один другого, один другого замарывая, один другого толкая к нововременскому прилавку из страха, чтобы кто-нибудь нечаянно не остался чист: от меня воняет, а от соседа нет. И, подгоняемый этой мыслью, литературный мир не успокоился, пока все до одного не побывали в заведении Суворина. Деньги там давали ни за что. Совсем не надо было от чего-нибудь отступаться, чему-нибудь присягать. Фразы и идеалы, даже самые радикальные, оставались на своем почетном месте в красном углу; старые боги вовремя получали в дар копейку и ложку меда. Нужно было просто как ни в чем не бывало войти в редакцию «Лукоморья» и так себе, mir nicht, dir nicht, получить крупный аванс. Потрудитесь расписаться, чирк-чирк неразборчивым пером – и все кончено.

Ничего страшного. Старый, умный Суворин даже не требовал, чтобы эти авансы кем-нибудь отрабатывались. Не хочешь писать – и не пиши. Важно, чтобы вся так называемая неподкупная либеральная пресса ходила с ухом, проштемпелеванным нововременской пломбой с обозначением цены, крупно написанной на спине. Чтобы еще больше облегчить интеллигенции переход на патриотические берега, журналы эти были сделаны часто художественно аполитичными. Строились они, как нарядные садовые беседки, вдали от кровавой давки войны, в тенистых гущах искусства, у ясных вод чистого созерцания. Люди давали свое имя на журнал, в котором писалось о средневековой живописи, о керамике негров и о греческой цезуре. Но касса, платившая за цезуры и танцующих готтентотов, была та же, из которой прикармливали «Колокол» и «Земщину» и где деньги воняли погромом. Говорилось «Стравинский и звуковое пятно», означало в переводе на русский язык: «за войну до победного конца», за все кровавые глупости, с которыми