Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

Страшные были дни. Торговцы солдатскими сапогами достраивали уже на островах белые дворцы, похожие на греческие храмы или обсерватории. Белоснежный выезд крупнейшего из интендантских воров терзал копытом скрипучий гравий этих аллей, справа и слева от которых на месте срытых дворянских гнезд росли домины с лестницами, как груди мадам Рубинштейн, увешанные камнями, – домины, о которых вся страна знала, сколько они стоили шинелей, портков и сапог, украденных с кровавых полей. Кирпичи для этих построек резались из сырого человечьего мяса, и война дышала над петербургской гарью новеньких автомобилей и трупной вонью, которую ежедневно приносили с оттаявших Мазурских озер, от Карпат и из Галиции ликующие страницы продажных газет. За Александринским театром, в южном, колонном, ложноклассическом переулке сидела военная цензура; в помощь старым генералам, у которых ножницы тряслись в руках, и молодым гвардейцам, прятавшимся от войны за шкафами, старинными шкафами, помнившими еще пушкинские зарезанные рукописи, приданы были грамотные и либеральные английские цензоры – всякая страница выходила из их рук с кровавым шрамом на лице. Помню корректнейшего мистера Кроуна, возвратившего редакции молодого антивоенного журнала «Рудин» рукопись с неизъяснимой и корректной улыбкой.

– На Плеханова и Бурцева вашему художнику лучше никаких карикатур не рисовать. Мы имеем точные инструкции поддерживать и укреплять авторитет этих патриотов.

И все-таки, как сказано, подлости в чистом виде не было. Большинство писателей, с барабанным боем перешедших на передовые войны, бряцая шпорами земгусар и университетскими значками вместо боевых отличий, искренне верило или хотело верить своим новым убеждениям. Это удивительное совпадение приятного с полезным и есть, собственно говоря, секрет ренегатства. Сколько раз ни бегал какой-нибудь… со стороны на сторону, он всегда делал это в наиболее выгодный момент и с величайшей, почти детской искренностью.

Кажется, зачем сегодня, в 1925 году, вспоминать об этих днях, которые никогда не вернутся. Даже тип старого литератора и газетчика совершенно вымирает. Снизу идет армия рабкоров и селькоров. Новый тип корреспондента еще не вполне оформился, но ни одной чертой не будет он похож ни на короля фельетонистов с красноречием модного адвоката, ни на репортера, ни на рецензента старых времен – биржевого маклера и театрального лизуна. Газеты наши еще страшно неуклюжи, часто скучны и еще чаще ленивы. Оттого ли, что нет соревнования, но люди делают свое дело кое-как. Известие, имеющее величайшее политическое и агитационное значение, может вдруг оказаться где-то на задней странице, набранное петитом. Часто редакция не умеет использовать, подать, выдвинуть вперед выгоднейшие для нас события – не всякий помнит, что газета – это газета, а не брюква и не жеваное мочало. Но даже белая печать, всеми силами души ненавидящая советскую газету, не смогла сделать ей ни одного упрека в продажности. Были у нас всякие процессы, но ни одного дела о привлечении к суду Республики редактора, корреспондента или рецензента. Коррупция наших газет невозможна, как невозможна, нелепа, немыслима продажность партии, продажность рабочего класса, продажность Советской власти и революции. Диктатура не может брать взяток. Такие процессы, как дело Малиновского и Лапицкого, подняли печать на небывалую высоту. История пролетарской культуры пишется кровью низовых корреспондентов. Перо рабкора и селькора – это новое оружие, которое впервые применено в пролетарской России. Может быть, одно из тех великих открытий, которое будет решать исход предстоящей борьбы наравне с новыми ядами, пушками и самолетами. Но и нашей печати грозят болезни, которыми нельзя не заразиться от нэпа, от побежденного мещанства, с которым приходится жить бок о бок. И как это ни странно, именно на процессе Лапицкого, во время съезда селькоров и рабкоров Белоруссии, исключительного по настроению и составу делегатов, пришлось мне заметить одну из язвочек, одиночную, случайную, но которая может разрастись в скверную болезнь, если ее вовремя не прижечь ляписом.

Было это на вечере смычки селькоров с рабкорами. Рядом со мной сидел товарищ – не припомню его фамилии – и все тихонько посмеивался. Послушает неуклюжего деревенского корреспондента или начинающего поэта из беднейших минских ремесленников – хихикнет.

– Извиняюсь, чему вы так радуетесь, товарищ?

– А как же? Вот они жалуются, что их заметки подолгу лежат в редакторском портфеле или вовсе не печатаются. Хи-хи-хи.

– Ну?

– Сами виноваты. Наивны слишком. Не умеют как следует писать.

– А как же, по-вашему, нужно писать?

– А так же. Вот я – рабкор, а поместил до семидесяти заметок. Можно сказать, на одной не забраковали.

– Очевидно, вы хорошо пашете?

Он посмотрел на меня лукавыми глазами, полными смеха:

– Каждый может сделать хорошо. Зависит, с какой стороны подходить. Всякая вещь имеет две стороны – темную и светлую. Так я всегда беру предмет с лица. Нету такой кучи, в которой бы не нашлось хорошего зерна. Вот я до этого зерна очень умею добираться.

На сцене стоял Лапицкий, каким-то чудом оставшийся в живых, с заостренным и побледневшим лицом, и, дрожа от волнения, говорил о деле сельских корреспондентов.

Сосед снова хихикнул, или это мне только показалось.

[1925]

Против литературного бандитизма

Принято считать, что настоящий талант не боится критики. Чем больше его бьют, дергают, подстригают и уничтожают и чем неосновательнее это битье, дерганье и истребление, тем для него, таланта, лучше. Писатель, дескать, закаляется и растет в борьбе. Он похож на карася, который любит, чтобы его ели в сметане. Кажется, давно пора положить конец этой сказке. Не всякое дарование подается с крепкими костями, и не всякий творческий аппарат можно безнаказанно гнать вперед пинками. Многое бьется и ломается на футбольном поле критики, многие сходят с него с навсегда поврежденными мозжечками.

И великие имена, которые непременно приводятся, когда спор писателя и критика докатывается наконец – старой, да бесконечности избитой дорожкой – до этого места, – и великие имена не доказательство. Глупость критики не заставила замолчать ни Золя, ни Пушкина, ни Верхарна. Но кто же может подсчитать душевные силы, истраченные на то, чтобы локализовать и обезвредить ненужные раны? Кто вообще возьмет на себя смелость судить о Том, сколько вещей осталось ненаписанными и сколько других испорчено под влиянием гипноза – давления критики?

Великие между тем несправедливости целых эпох, целых классов, целых общественных групп против замечательнейших произведений искусства в известном смысле неизбежны. Неизбежны, потому что в литературе воюют не о форме сюжета, не о красоте слога, не о завязке и развязке, а прежде всего о политике. Нигде борьба социальных сил не ведется острее, ярче, беспощаднее, чем в области искусства, и нигде она так не густа, как