Избранное - Мать Мария (Кузьмина-Караваева)

И вот третий Рим — Россия.

Предстоит ли ей повторить ошибки Византии? Или должна она примирить два враждебных начала, найти пути к подлинному синтезу?

Соловьев думает, что «Россия должна быть третейским судьей в споре». То есть, другими словами, — принимая неподвижную божественную основу Церкви, как она сохранена на Востоке, Россия должна принять и человеческое начало, развитое в двух его формах на Западе — в форме власти и в форме свободы.

Россия должна их синтезировать в единое богочеловеческое начало, завещанное Христом.

Таким образом, третий Рим, в противоположность первому и второму Риму, должен быть синтезом, должен быть Римом Богочеловеческим.

Итак, современные силы, действующие на исторической арене, таковы: Запад — наследник первого Рима, и его религиозное воплощение — католицизм. Восток — воплощенный в православии второй Рим, передавший свое наследие третьему — России.

Будут ли это только противостоящие силы, или третий Рим, — Россия, — найдет в себе мужество быть не только носителем традиции Востока, но и осуществителем подлинного синтеза?

Соловьев верил в последнее, он считал, что в известном смысле России надлежит сыграть решающую роль в восстановлении единого тела Богочеловечества.

К этому выводу его приводили некоторые свойства русского народа и некоторые особенности русской исторической судьбы.

V

Понять внутренний смысл русской истории и из прошлого вывести задания для грядущего можно, если внимательно всмотреться в исторические факты.

Для Соловьева в русской истории существуют два факта, именуемые им национальными подвигами. Это — призвание варягов и реформа Петра Великого.

«Тут Россия была спасена от гибели не национальным самомнением, а национальным самоотречением». И в национальном самоотречении Соловьев вообще видит главный принцип русской истории.

Таким образом, первый из этих актов-подвигов, — призвание варягов, — с одной стороны, положил начало русской государственности, а с другой стороны, — выявил в самом начале русской истории ее основной принцип — христианское смирение и дух самоотречения.

Русский народ — органически христианский народ.

Приняв христианство из Византии, где оно воспринималось формально, где вера нисколько не влияла на жизнь, — русский народ в лице святого Владимира [98] сумел избавиться от этого византийского приражения к христианству. Он понял, что истинная вера обязывает переменить правила жизни.

Интересен в этом отношении ответ Владимира греческим священникам, уговаривавшим его казнить преступника.

 — Боюся греха, — говорил он им.

Принцип христианства был им усвоен вопреки византийским толкованиям этого принципа.

Русская изначальная христианская склонность к самоотречению, выразившаяся в призвании варягов, гармонически сочеталась с принятой верой.

На этом истинном христианском пути первым срывом и главным искушением было столкновение с татарами.

«В Московском государстве отношения к хищной монгольской орде были унизительны. Влияние этих отношений было вдвойне вредное: с одной стороны, подчинение низшей расе оказывало уподобляющее воздействие на русских. С другой — так как, несмотря на это, у русских оставалось преимущество христианской и исторической нации, это сознание развивало национальное самомнение».

В 15-м веке самомнение это усилилось гибелью Византии и монголов.

Освободившись от монгольского ига и укрепивши таким путем национальное самосознание, Россия с гибелью Византии почувствовала себя законной преемницей Восточной Империи, третьим Римом, облеченным всемирноисторическими заданиями и всемирно-историческим достоинством. Сочетание этого сознания с наследием принижающей татарщины выразилось в том, что в Московский период все стало подчиняться универсальному значению русской государственности. Христианство же утратило это универсальное значение и стало лишь религиозным атрибутом русской народности. Духовные силы русского народа, представляемые Церковью, были посвящены укреплению и созиданию государственного единовластия.

Как мы увидим ниже, по существу, это не смущает Соловьева. Он видит в единодержавии, — если бы оно было подлинно христианским, — некий провиденциальный смысл русской истории.

Его смущает другое.

Вот, например, христианская безукоризненная монархическая формула Иоанна Грозного:

 — Земля правится Божиим милосердием и пречистые Богородицы милостью, и всех святых молитвами, и родителей наших благословением, а последи нами, — государями своими, — а не судьями и воеводы и еже ипаты и стратиги.

Но наряду с этим все царствование Иоанна Грозного является подлинным византийским противоречием словесного исповедывания веры и отрицания ее на деле. Гнилое византийское языческое предание осиливает христианское начало. И это двоедушие царя поддерживается политическим двоеверием русского народа.

Характерно, что в это время на Московской Руси стала распространяться легенда о получении царями власти от Навуходоносора — наиболее типичного представителя языческого обожествления начал государственной власти.

В этой легенде говорится о том, как царь вопросил своих подданных:

 — Кто мне достанет из Вавилонского царства корону, скипетр, руке державу и книжку при них?

Некий Борма-ярыжка вызвался совершить этот подвиг и доставил царю все требуемое. Прося же о награде, сказал:

 — Дозволь мне три года безданно, беспошлинно пить во всех кабаках.

В этой легенде, как и во всем облике царствования Иоанна Грозного, явно выразился скат русского третьего Рима к тем ошибкам, порокам и преступлениям, которые были гибельны для второго Рима — Византии. Под влиянием самомнения и национальной исключительности укреплялось двоеверие русского народа, затемнялся истинный христианский путь его, построенный на самоотречении, рядом с православной Церковью выдвигалась византийско-языческая вера в государство и в государственную власть, не связанную с божественной властью Христа.

Потом был период некоего равенства государственной и церковной власти, равенство царя и патриарха, — это период Филарета Никитича [99] и Никона [100]. Но конечно, этот период нельзя назвать временем исправления исторической ошибки московского двоеверия.

Особенно при Никоне выявилось стремление к клерикализму, к созданию особого рода московского папизма, устремленность церкви в дела государственные.

И эта неправильно понятая задача, — приятие царства Кесаря Церковью, — дала два роковых результата: с одной стороны, конкурируя в чисто государственном деле со светской властью, церковная власть открыла себя всем светским ударам и ослабила свою чисто духовную сущность. Таким образом, когда это двоевластие стало неудобным, царская власть отстранила власть патриаршую. И отстранила не только от государственных дел, но и нанесла ей великий ущерб в чисто церковных делах.

Вторым результатом никоновской клерикальной политики был раскол, видевший в Никоне антихристианское начало и питавший его ошибками свою культурную косность.

Суд над Никоном выявил весь грех, который накопила русская история. Он обвинил Никона в клерикализме, то есть в присвоении духовному авторитету функций светской власти, но, по существу, оправдал в византизме, подчиняющем церковь светской власти, так как, осудив раскольников, обратился за помощью против них к светской власти.

Этими выявившимися и определившимися процессами была облегчена задача Петра — второй подвиг самоотречения, известный в русской истории.

Соловьев не находит достаточно сильных слов, чтобы определить значение петровской реформы. Для него «Петр был историческим сотрудником Божиим, лицом истинно провиденциальным или теократическим». «В его лице Россия изобличила византийское искажение христианства — самодовлеющий квиетизм». «Петр Великий