Тень на обороте - Юлия Сергачева

— Мы и с-с ними пообщаемс-ся, — хоть капюшон и скрывал некроманта, мерзкая, ледяная улыбка, словно сама собой, соткалась в воздухе.

— Это же плотогоны! — раздраженно огрызнулся Гус. — Они ни беса не боятся, и к Оборотню в гости хаживали. Что им твоя дохлятина? К тому же мы уже далеко от островов… — коротыш смачно выругался, да так, что даже покойники, отпрянув, неуверенно затоптались.

Участники действа, наконец, вспомнили о моем присутствии. Обернулись все до единого. Даже невезучий плотогон смотрел в мою сторону, только вряд ли видел.

— Что скажете, господин маг? — Гус был мрачнее тучи.

Скажу, что надо было уносить отсюда ноги, пока не поздно. Но теперь выбора нет.

— Если сейчас этот человек вернется к своим и как ни в чем не бывало ляжет спать, а утром на глазах у всех случайно вывалится за борт и утонет, то никто не сможет предъявить никаких претензий к цирку.

Коротышка поморгал недоуменно и вдруг посветлел лицом:

— Разумно! До утра никто не заметит, живой среди них ходит, или покойник… Если только тот не расписан по самую макушку черными жилами! — Гус негодующе воззрился на некроманта, как ни в чем не бывало стоящего поодаль.

Тот и ухом не повел. Жестом отпустил своих неживых слуг, не торопясь, скрылся в злополучном фургоне. Вламываться следом Гус не рискнул, сплюнул, поразмыслил и живо перевел взгляд на меня.

Что ж, раз подал идею, придется отвечать. Сглаживая разбухшие вены безучастного плотогона и разгоняя уже ненужную владельцу кровь, чтобы он хотя бы выглядел живым до рассвета…

Провозился я до глубокой ночи, когда даже неугомонный табор циркачей затих. Забравшись вместе с одеялами под фургон Ханны, я впервые за этот день задумался над тем, что натворил. А еще над тем, что надо выбираться отсюда, но сделать это можно только на суше.

Нечто округлое и твердое мешало устроиться поудобнее и, покопавшись в кармане подстеленной вместе с одеялами куртки, я вытащил «око», тускло засветившееся во мраке.

«Око» молчало, но даже свет его казался зловещим.

* * *

Если и случился утром переполох с падением уже мертвого плотогона, то прошел он без особого размаха. Зевакам было не до того, а плотогоны народ не слишком эмоциональный.

Накрапывал мелкий дождик. Ветер ощутимо крепчал, и качка усиливалась. Мутные, темно-зеленые, как бутылочное стекло волны бились о борта. Даже неповоротливый, тяжелый плот не гасил колебания и мерно клонился от одного бока к другому, вытанцовывая ленивый вальс и сам себе подпевал утробным гудением. Закрепленный груз относился к танцами равнодушно. Незакрепленные пассажиры — очень трепетно. Большинство из них немедленно приникли к бортам, расставаясь с завтраками.

Половина циркачей перемещалась по палубе с постными, зеленоватыми лицами и обращенными внутрь себя взорами. Самое удачное время произвести небольшую рекогносцировку.

— Отвлеки их, — попросил я Ханну, кивнув на унылых охранников возле фургонов. — Некромант, я видел, ушел на нос.

— Здесь некуда бежать!

— Я не собираюсь бежать. Я хочу поплавать.

— Самоубийство. Утонете, а я так и останусь… — с заметным огорчением сказала женщина.

— Я очень хорошо плаваю.

— Там полно сторожевых тварей.

— Они далеко. Вода холодная, но можно продержаться несколько минут. А вот когда я вынырну, мне понадобится помощь, чтобы забраться обратно.

— Незаметно не выйдет.

— Сделай вид, что видела, как я падал за борт из-за качки. Подними переполох…

— Они не станут вас спасать, — усмехнулась она.

— Допустим, маг им все-таки нужен.

Ханна недовольно поджала губы.

Прямо над нами на перекладине мачты устроился малый парусник, сложивший крылья и искоса наблюдавший за нами блестящим, черным глазом. Здоровенные, чешуйчатые желтые лапы с когтями захватывали дерево в устрашающее кольцо. Остальные парусники тоже дремали, так что темп поддерживал только сам плот, а скорость его хода сопоставима со скоростью плывущего человека. Главное, не попасть под верхние плавники.

И еще не надо твердить себе, что это безумие. Пусть даже оно и впрямь безумие…

Самые стойкие пассажиры уныло слонялись поодаль. Охранники укрылись под полотняным тентом, так что часть борта выпадала из их поля зрения. Хмурая Ханна, вооружившись бутылкой, подошла к ним.

Я с самым безмятежным видом, старательно таращась на парусника, приосанившегося от столь явного интереса, стал отступать спиной к борту. Выглядел, надо думать, полным идиотом. И так же по-идиотски, нелепо взмахнув руками, кувыркнулся через канаты… И лишь в последний момент изо всех сил оттолкнулся, чтобы, падая, перескочить через кайму верхних плавников плота.

Вода ударила, разом накрыв с головой. И резанула холодом так, словно океан был полон крошевом из разбитых бутылок. Задохнувшись, я судорожно забарахтался, пытаясь сориентироваться.

Все в порядке… Плот медленно уходил вперед, сидящий на мачте парусник озадачено вытянул шею, но больше никто, кажется, ничего не заметил. Загребая руками ледяное жидкое стекло, которое притворялось водой, я стал огибать плывущую громадину. Волны то и дело сносили меня и норовили со всего маху приложить о борт, усеянный замысловатыми узорами из ракушек.

Вот оно! От кормы вниз тянулся плетеный из нитяных водорослей канат, тугой, как струна и, похоже, тащивший нечто массивное, скрытое под поверхностью. Поднапрягшись, я в несколько гребков добрался до каната, вцепился в ворсистое волокно и, вдохнув побольше воздуха, нырнул.

Стало темно и оттого еще холоднее.

Плотную тишину разбавляло только мерное пение плота, пробиравшее низким гулом до костей, и сумбурное бурление воды за кормой. Пуская уголком сжатого рта пузыри, я принялся перебирать руками по канату, спускаясь ниже. И почти сразу же наткнулся на что-то упругое… Открыл глаза и едва не захлебнулся, пораженный.

Из непроглядной, серо-зеленой мути смотрело бледное лицо в облаке колыхающихся волос. Глаза открыты, но незрячи. Вместо ног — тусклая чешуя и грубая вуаль перепончатого хвоста. Вокруг одурманенной русалки прозрачный кокон, смахивающий на изрядно разбухшую икринку, поверху опутанную, как слизью, расплывчатыми узорами чар. Рядом еще один кокон… Три… Пять… Десять… Целая кладка…

Прикосновение к чужой магии отдалось горечью и вспышкой боли в висках. Икринки движутся, то уходя вглубь грозди, то выкатываясь наверх. Бледные пятна лиц сменялись — неузнаваемые, чужие. Вон, кажется, мелькнули светлые пряди…

В глазах поплыли багровые кляксы, а легкие горели, требуя воздуха. Не в силах больше сдерживаться, я вынырнул и, изо всех сил работая руками, стал обгонять плот. Когда стало казаться, что сейчас руки просто вывернутся из плеч, а жилы разорвутся напрочь, я рискнул задержаться, запрокидывая голову и вглядываясь вверх. Да, кажется, кто-то стоит, прислонившись к провисшему заграждению… Ханна. Ветер треплет черные космы, и оттого она неприятно похожа на оставшихся под водой