Люди с чистой совестью - Пётр Петрович Вершигора

в последние дни. Меня тянуло к этому человеку, лишь недавно прибывшему с Большой Земли, и я часто подолгу беседовал с ним. Он напомнил мне о прошлом, как бы связал меня тонкой паутинкой воспоминаний с культурным миром, во имя защиты которого мы напялили на себя эти немецкие зеленые штаны, трофейные кожухи и бродили по гиблым местам днем и ночью, в мороз и слякоть, по дорогам и без дорог. Казалось, он понял меня.

Коробов засмеялся.

— Я вижу, Петрович, что охотник из тебя выйдет азартный. Но если тебе уже требуется зверь покрупнее, то вряд ли ты найдешь его здесь.

— Почему? — насторожился я.

— Как бы объяснить тебе. Я в пятый раз в тылу у врага за эту войну. Ходил и в финскую, и прямо скажу: такого отряда я еще не видел. Лихой народ собрался. А вот начальство у вас уж слишком осторожное, и больших дел, мне кажется, тут не сделают. Это не охотники за медведями, милый мой, добычей их чаще всего бывают зайцы, облезлые лисицы да случайно заблудившийся волк.

Я вспомнил Сталинский рейд, форсирование Днепра, взятие Лоева, «лельчицкие Канны», «Сарнский крест» и подумал про себя: «Нет, пожалуй, он не прав. Просто за время его пребывания у нас не было блестящих операций, серьезных боев. Не виноваты же Ковпак и комиссар, что отряд идет легко», — и мне стало обидно за наш отряд. «А все-таки в чем-то он и прав», — думал я, все более убеждаясь, что делаем мы меньше, чем могли бы.

За последние дни по весеннему пористому, хрупкому, покрытому водой насту мы отмахали километров сто на восток. Форсировали Случь и Горынь и вышли в район севернее Новоград-Волынска. Разведка велась непрерывно, и данные об асфальте все больше и больше раздражали меня. Я все чаще стал докладывать Ковпаку и Рудневу эти данные и свои выводы: «Нужно ударить по асфальту». Но командование каждый раз отмалчивалось.

Мы с Коробовым часто на марше возвращались к этой теме и пришли к выводу, что Ковпак ходит вхолостую.

XX

Дороги развезло весенней распутицей. Несколько ночных маршей потребовали от нас небольшой передышки. Люди и лошади устали. Водная преграда осталась позади, и Руднев решил сделать остановку. Противника вблизи не было, с асфальта на машине до нас не дотянуть, хотя мы находились всего в двадцати пяти километрах от него. Единственный немецкий гарнизон в Городнице сидел окопавшись и опутав свои казармы проволокой.

Две бронемашины, имевшиеся в Городнице, тоже не страшили нас, так как в отряде уже было немало бронебоек. По Случи когда-то проходила советско-польская граница, и, перейдя ее, мы вышли из пределов Западной Украины.

Украинские националисты здесь не показывались, не потому, что тыловые порядки у немцев здесь были иными, а просто потому, что корень их — кулачество — давно уже был уничтожен в этих местах. Не так легко советского колхозника обмануть баснями про «самостийну Украину».

Разведка, посланная мною, как обычно, в звездном порядке, принесла забавные вести. Немецкий гарнизон в Городнице сидел тихо и мирно. Узкая лента асфальта кишмя кишела войсками и беженцами, катившимися с востока на запад. Постоянных войск было мало: где-то далеко на северо-востоке одиноко и безрезультатно взывал о помощи небольшой гарнизон Эмильчино, на севере — Сарны, лишь недавно оправившиеся от «Сарнского креста», да Ровно на юго-востоке. Но до Ровно сто пятьдесят километров, помноженных на грязь весенней распутицы, лесные дебри и пески Полесья. Мы распоясались и чувствовали себя хозяевами этого края. Люди вели себя беспечно и разгульно. Вдруг действительность немецкого тыла повернулась к нам обратной стороной медали.

На берегу Случи есть такая деревушка — Старая Гута. Название этого села очень много говорило сердцу старых ковпаковцев. Села, как и люди, бывают разные. Они редко похожи друг на друга. Но кто много путешествовал по глухим местам, тот знает, что у них есть сходство, если не по виду, то хотя бы по имени. Странное дело, но по всем необъятным просторам, от Орловщины до Вислы, по болотистым и глухим местам, разбросаны Старые Гуты. Мы их встречали десятками. Почти так же часто, как Ивана на Орловщине, Яна в Польше и

Микиту на Украине... Старые Гуты есть в Брянских лесах, есть они на Черниговщине, их бесчисленное множество в Полесье, оттуда перекочевывали они на Львовщину, на Тарнопольщину, забрели и на Карпаты.

Старые Гуты севера чернеют древними избами, Гуты юга кокетничают белыми глиняными хатами, важничают красными черепичными крышами Гуты запада, — а рядом с ними обязательно прилепились Новые Гуты, а то и просто Гутки, — тулятся и живут, как села-детеныши возле древних, поседевших родителей. Мы уже перестали удивляться обилию их, и Базыма, склонившись над картой и выбирая маршрут, обычно говорил:

— Ну, вот, старые знакомые. Придется стоянку здесь устроить. Опять Старая Гута.

Но на этот раз Старая Гута оказалась в стороне от нашего маршрута, и разведка, посланная мною в этом направлении скорее из любопытства, чем по нужде, не вернулась в срок. Я уже жалел, что послал туда разведчиков, и решил про себя, что хлопцы, смекнув, на какое пустяшное дело их послали, просто загуляли где-то. Но не вернулись они и к следующему утру, и к вечеру. Это уже стало меня беспокоить. Посоветовавшись с Ковпаком, я послал по тому же маршруту усиленный взвод, приказывая вести разведку как можно тщательнее и осторожнее. Во главе стоял Черемушкин — лучший разведчик. Он вернулся в срок и доложил, что в Гуте живут исключительно поляки и что население приняло разведчиков хорошо, даже чересчур хорошо. Паненки наперебой предлагали ребятам водку, но разведчики были настороже и прибыли почти трезвыми. Но все же Черемушкин не принес нам никаких утешительных известий.

Отделение разведки Гомозова, первым посланное мною в Старую Гуту, действительно было там накануне. Гомозов побыл в селе всего лишь несколько часов и уехал. Что случилось с ним дальше, никто не мог сказать.

Так мы и не узнали подробностей исчезновения разведчиков. Хлопцы как в воду канули.

Лишь через полгода, вернувшись с Карпат, мне удалось кое-что выяснить. Недалеко возле Старой Гуты расположился лагерь польского отряда. Это не был партизанский отряд, он не восставал с оружием в руках против немцев, он не был связан с жителями польских деревень, он просто держал их в узде, карал и расстреливал, заставляя скрывать свое присутствие и темные дела. Верхушка этого отряда прибыла из Лондона в конце 1942 года; панов сбросили с самолета где-то под Люблином.