Диггер - Александр Науменко

снег, кормила кур, топила печь. Её ступня зажила полностью, и она ходила уверенно, быстро, и я иногда ловил себя на том, что слежу за ней взглядом, когда она пересекает двор, и мне нравится, как она двигается. Легко, прямо, с той особенной грацией, которая появляется у людей, прошедших через что-то тяжёлое.

По вечерам мы сидели на кухне, все четверо, и разговаривали. Или молчали. Молчание нас не тяготило. Мы научились молчать вместе, и это умение, приобретённое в тоннелях, в коллекторах, в темноте, оказалось ценнее многих слов.

На шестой день после боя, ближе к вечеру, приехал кум Фермера.

Фермер, Геннадий Иванович, тот самый, у которого Михалыч одалживал лошадь, жил в деревне Берёзовка, в семи километрах к югу. Крепкий мужик, пятидесяти с лишним лет, державший хозяйство. Три коровы, десяток кур, огород. Его кум, Сергей, рослый, рыжебородый, в потёртом армейском бушлате, приехал на лошади, привязал её у колодца и вошёл к Михалычу.

Через полчаса Михалыч пришёл к нам.

— Новости, — произнёс он, садясь за стол. — Хорошие, для разнообразия.

Мы ждали.

— Военные взяли Ковров. Не «взяли», конечно, город и так их, но, в общем, навели порядок. Подошла колонна из Нижнего Новгорода, рота мотострелков и сводный отряд полиции. Развернули комендатуру, ввели комендантский час, начали патрулировать окрестности.

— А банда? — спросил Егор.

— Банду разбили. Накрыли их на базе, в каком-то лесном посёлке. Автоматчики, бронетранспортёр, всё серьёзно. Тех, кто сопротивлялся, положили на месте. Остальных арестовали. Человек двенадцать, говорит Сергей. Потом ещё несколько дней прочёсывали окрестности, вылавливали тех, кто разбежался. Добили, в общем.

Я почувствовал, как что-то отпустило внутри. Не расслабление, нет. Скорее, ослабление давления, которое я носил в себе с ночи боя, даже не осознавая его. Давление страха, что они вернутся. Что приедут снова, ночью, с автоматами, и в этот раз нас будет недостаточно, чтобы их остановить.

— Значит, не приедут, — произнёс я.

— Значит, не приедут, — подтвердил Михалыч. — Некому приезжать.

Вечером мы обсуждали новости. Сидели на кухне, впятером. Егор, Таня, Ксюша, я и Михалыч. Печь гудела. За окном темнело, и сумерки, короткие, декабрьские, сгущались быстро, как акварельная краска в воде.

— Ситуация складывается не такой уж и плохой, — произнёс Егор, и я впервые за недели услышал в его голосе что-то, похожее на облегчение.

Не радость, нет. Егор не радовался. Просто чуть ослабил хватку, которой держал себя.

— Банды больше нет. Военные рядом. Зиму переживём.

— Переживём, — согласился Михалыч. — Если дров хватит. И если мороз не усилится.

— Дров заготовим. А мороз, что мороз. Деды наши и не такое видели.

— Деды наши ядерной зимы не видели, — заметил Михалыч.

Егор не ответил. Только посмотрел в окно, на серое небо, на деревья, на снег, и промолчал.

Ксюша сидела рядом со мной. Её рука лежала на моём колене, тёплая, лёгкая. Она слушала молча, как слушала всегда. Внимательно, не перебивая, впитывая. За эти недели я узнал о ней многое. Что она из Новосибирска, что мать растила её одна, так как отец бросил, что она поступила в РЭУ со второй попытки, что подрабатывала, чтобы платить за общежитие. И что улыбается она уголками губ, чуть-чуть, едва заметно, и эта улыбка означает больше, чем любые слова.

О том, что между нами, мы по-прежнему не говорили. Не потому что боялись. Просто не нуждались. Она спала рядом со мной каждую ночь, и утром, открывая глаза, я видел её лицо на подушке, и пшеничные волосы, разметавшиеся по ткани, и её дыхание, ровное, тёплое. Этого вполне хватало.

* *

На следующий день, около полудня, в деревню въехал УАЗ. Защитного цвета, с военными номерами и антенной на крыше. Остановился у дома Михалыча, и из него вышли двое. Офицер, лейтенант, молодой, лет двадцати пяти, с обветренным лицом и спокойными карими глазами, и сержант, постарше, плечистый, с автоматом на ремне.

Михалыч вышел к ним, за ним Егор, за ним я. Мы стояли у калитки, и лейтенант смотрел на нас, оценивая, быстро, цепко. Правда, потом представился:

— Лейтенант Сазонов. Сводная комендантская рота, Ковровский гарнизон. Объезжаем населённые пункты. Регистрация, оценка обстановки, информирование.

— Егор, — брат протянул руку. — Мы из Москвы. Здесь с конца октября.

Сазонов пожал руку. Крепко, по-деловому.

— Слышал про вашу деревню. Говорят, вы тут банду встретили.

— Встретили.

— И отбились?

— Отбились.

Сазонов кивнул. Его лицо не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на задумчивость.

Мы пригласили их в дом. Таня поставила чайник. Сели за стол, и Сазонов, отогревая руки кружкой, заговорил.

— Обстановка в регионе стабилизируется. Ковровский гарнизон усилен, подошли подразделения из Нижнего и Иванова. Комендатура работает. Продовольственные склады взяты под охрану. Начали организовывать централизованное снабжение, но пока не хватает транспорта. Бензин на вес золота.

— А по стране? — спросил Егор.

— По стране… — помедлил Сазонов. — Сложно. Центральное управление перенесено в Нижний Новгород. Военное положение на всей территории. Связь спутниковая, обрывочная. Радиосвязь восстанавливается, но медленно. Электростанции, которые уцелели, работают в аварийном режиме. Газоснабжение прервано частично, магистральные трубопроводы повреждены в нескольких местах. С востока, из Сибири, идут колонны с топливом и продовольствием, но расстояния огромные, дороги разбиты.

Он отпил чай. Продолжил:

— Владимирская область в относительно хорошем состоянии. Прямых ударов не получили. Радиационный фон повышен, но в пределах допустимого, тридцать-сорок микрорентген. К весне должен снизиться до нормы. Основные проблемы, это продовольствие, топливо, медикаменты. И люди. Беженцы из Москвы, из Подмосковья. Десятки тысяч. Размещаем, где можем. Школы, клубы, санатории. Не хватает всего.

— А Москва? — спросил я.

Сазонов посмотрел на меня. Потом в стол.

— Москва, зона отчуждения. Радиус тридцать километров от эпицентров. Фон в центре всё ещё несколько рентген в час. Смертельно. На окраинах, ближе к МКАД, можно находиться ограниченное время, но жить нельзя. Разрушения в центре тотальные. На окраинах, частичные, зависит от направления ударной волны. Северо-восток пострадал меньше всего, юго-запад, сильнее.

Он помолчал. Потом добавил, тише:

— Но в метро живут люди. Тысячи. На станциях глубокого заложения организованы убежища. Доставляют продовольствие, воду. Выводят понемногу, партиями. Долгий