’Патафизика: Бесполезный путеводитель - Эндрю Хьюгилл

совести. Тем не менее в нём, по свидетельствам современников, было определённое обаяние, он неодолимо притягивал окружающих. Физически он был очень крепок, обожал раскатывать на своём гоночном велосипеде Clément luxe 96, заниматься греблей и рыбалкой, сидя в своём кленовом ялике, фехтовать и, как уже говорилось ранее, стрелять из револьвера. Его гардероб по причине его эксцентричности был предметом постоянных пересудов. Он часто облачался в полную экипировку велогонщика, дополняя её плащом с капюшоном и шляпой порк-пай. Аполлинер вспоминал:

Альфред Жарри… показался мне Потоком во плоти – юным Потоком, безбородым, в насквозь промокшей одежде. Небольшие отвислые усики, редингот с болтающимися полами, мятая рубашка и башмаки велосипедиста – все это было мягким, будто сделанным из губки; этот полубог был ещё влажным, словно он только что поднялся, промокший, со своего ложа, по которому промчался волной117.

Он вёл открыто гомосексуальный образ жизни, встречался с Оскаром Уайльдом, когда тот приехал в Париж, и (по некоторым сведениям) посещал театр вместе с лордом Альфредом Дугласом, и вообще демонстрировал определённую неупорядоченность в своих увлечениях – самым известным из которых была связь с поэтом Леоном-Полем Фаргом, впоследствии положенная в основу пьесы «Альдернаблу». На женщин Жарри, по всей видимости, не обращал внимания, хотя поддерживал долгую дружбу с Рашильд и некоторыми другими. Выставляя напоказ свою агрессивно приапическую натуру, он «сдабривал» разговоры и жизнь фаллическими скабрёзностями, а сверх того приправлял их ещё и сортирным юмором. Его отношение к религии было сложным, но в основном богохульным. В своих сочинениях он часто изображает себя в роли Христа или Бога. На смертном одре он попросил принести ему зубочистку (“un cure-dent”), что, как указал Тьерри Фульк, могло иметь двойной смысл, так как cure-dent «на сленге военных означает саблю, и в 1906 году он как‑то обмолвился, что фехтует со смертью»118. Правда это или нет, но за год до того Жарри всё же попросил о соборовании во время тяжёлой болезни.

Он часто прибегал к стилю речи и поведения, напоминавшему манеры Папаши Убю: говорил о себе, используя королевское местоимение «мы», двигался, подобно марионетке, и разговаривал с ритмичностью пулемёта, делая ударение на каждом слоге речи. Все это уже было ему присуще ещё до постановки «Убю короля» в Париже. Камиль Жан д’Арм описывал его так:

Меня тревожило состояние рассудка Жарри. Когда он не следил за своей речью, то, казалось, не мог противиться самопроизвольному извержению слов. Это уже был не говорящий человек, а машина, ведомая демоном. Его отрывистый голос, металлический и гнусавый, его резкие, словно у марионетки, жесты, застывшее выражение лица и неконтролируемый поток слов, его гротескные и блестящие обороты речи вызывали у собеседника чувство смятения. Он был образован, умён и проницателен; он был хорошим человеком, внутренне добрым, возможно, даже стеснительным в глубине души […], но его экстравагантность представляла собой не что иное, как психическое отклонение (Brotchie 2011, 39).

Когда позднее он стал известен как Убю, поведение такого рода начало тяготить его, и не в последнюю очередь потому, что, как указывает Бротчи: «Убю должен был олицетворять всё то, что Жарри находил идиотским и отталкивающим» (ibid., 179). Современник Жарри, поэт Стьюарт Меррилл, описал один случай, когда Жарри явно играл роль:

Однажды он обедал в обществе добропорядочной буржуазной компании. В конце застолья хозяйка наклонилась к нему. «Но месье Жарри, вы ничем не отличаетесь от всех других, вы совсем не та странная и чрезвычайно дурно воспитанная личность, о которой мне говорили; а вы, напротив, совершенно очевидно, очень хорошо воспитаны». – «Срынь! – рявкнул Жарри, зная, чего от него ожидают. – Подавай сюда то жаркое, или, клянусь своим брюхом, я вам всем головы оттяпаю». Когда баранья нога вновь появилась перед ним, Жарри схватил её обеими руками и принялся жадно пожирать мясо, словно дикарь на ярмарке уродцев. Хозяйка была на седьмом небе от восторга, однако бедный Папаша Убю ушёл от неё с несварением желудка (Merrill 1925, 255–256).

Тем не менее он пребывал в маске Убю до последнего, в своих письмах со смертного одра он называл себя Убю и использовал королевское местоимение «мы». Подчёркнутое безразличие, с которым он относился к обстоятельствам собственной жизни, словно усиливалось таким самоотстранением, этим «объективным юмором» (как выразился Бретон), направленным на себя самого.

Он прославился своей невероятной способностью поглощать алкоголь. Рашильд вспоминала:

День Жарри начинался с того, что он употреблял два литра белого вина; между десятью и двенадцатью часами следовали друг за другом три порции абсента; за обедом он запивал рыбу или стейк красным или белым вином, чередуя его с новыми порциями абсента. После полудня – несколько чашек кофе, подкреплённого бренди или другими крепкими напитками, названия которых я забыла; за ужином, разумеется, после других аперитивов, он ещё был в состоянии осушить не меньше двух бутылок любого марочного вина, неважно, хорошего или плохого (Rachilde 1928, 136).

В последний период своей жизни он дошёл до того, что пил чистый эфир, часто не закусывая, так как ему хотелось постоянно поддерживать то «…перманентное состояние опьянения, в котором он, по‑видимому, предпочитал колыхаться, вместо того чтобы жить нормальной жизнью», – утверждала Рашильд.

Хронологию его жизни можно составить по тем всё более и более экстравагантным обиталищам, которые он выбирал для проживания. Родившись и выросши в городке Лаваль, в 1891 году он переезжает в Париж, где со своей матерью живёт сначала в квартире на рю Кужа, а затем в доме № 84 по бульвару Пор-Рояль. Однако мадам Жарри снимала для Альфреда также две комнаты в соседнем доме № 78, где он мог свободно принимать гостей и творить. Он называл свои апартаменты «Голгофа умерщвлённых» и декорировал их в стиле, который сегодня, пожалуй, назвали бы «готическим»: повсюду темно, всё задрапировано чёрной тканью; скелет и кости висят тут и там, свеча в черепе; кровавые отпечатки ладоней по всей прихожей. Здесь он держал сов, зачарованный их ночным образом жизни, напоминавшим ему свой собственный, его привлекали их странной формы клювы и «Высшие символы Бытия: два видящих во мраке глаза, точно пара готовых удариться друг в друга кимвалов; хромированная окружность, бесконечно сводимая к самой себе» (Jarry 2001a [1894], 201). С такими глазами можно смотреть в противоположные стороны одновременно, – даже ночью.

После смерти матери в 1893 году он был вынужден возвратиться в Лаваль, где в 1894–1895 годах проходил военную службу. Его карьера солдата не задалась – частично из‑за его полной непригодности к военной жизни (описанной в «Днях