Сын своей матери. История идеальной семьи, в которой вырос психопат-насильник - Джек Олсен

Ее кредитная история оставалась безупречной. Его – была разрушена. В одном универмаге помощник менеджера заранее предупредил: только наличные. В «Салоне Шерри» отказались принимать и карту, и чек. Единственным, кто еще иногда давал ему в долг, был Гордон Коу – и то не всегда. Тогда Кевин начинал долгие тирады о скупых родителях.

Ссоры стали почти ежедневными, и Джини выучила его стиль. Он легко лгал, сыпал «фактами» и выдуманной статистикой, уверенно цитировал – но переделывал цитаты под себя. Постоянно противоречил себе. Он называл себя сторонником равноправия – и тут же защищал полицейского, сказавшего об изнасиловании: «Расслабься и получай удовольствие».

Он терял нить разговора, перескакивал, злился, если его пытались вернуть к теме. Несогласие он воспринимал как предательство. Иногда доводил ее до слез – и тут же менялся: ходил за ней, извинялся, обнимал, клялся больше никогда так не говорить, словно забыв, из-за чего все началось.

Ей казалось, что так ведет себя ребенок. Он не выносил ее слез – они пугали его. А потом он начинал глотать витамины, как будто спасался от угрозы.

Она все чаще думала: не поврежден ли у него мозг? Как иначе объяснить его мышление? Он делал абсурдные выводы, восхищался Джеем Гэтсби и героем «Американского жиголо»[8], не понимая, что это трагические фигуры. Он знал какие-то культурные факты, но глубины за ними не было. Иногда он повторял ее мысли как свои.

Только переехав к нему, она поняла, насколько ошибалась: он не был тем, кем казался.

В феврале ее почти до слез растрогала пустота его жизни. Он терял последних друзей. На Рождество жаловался на Джона Найберга:

– Он приезжает в Спокан – и даже не заходит ко мне.

На день рождения Найберг прислал открытку. Джини видела, как Кевин перекладывает ее с места на место, словно это что-то бесценное.

Он все глубже уходил в странное, детское состояние. Иногда разыгрывал взволнованного мальчика, не способного говорить – как персонаж Рэда Скелтона. Однажды принес три розы – желтую, оранжевую и красную – и тонким голосом объяснил, что вдохновился, проезжая мимо «места рождения их любви»: прачечной самообслуживания «Манито Хайлэндер».

Ночью, в постели, он вдруг крякнул по-утиному:

– Я лю-юблю тебя, Джини.

А затем тем же голосом диктора предложил пожениться и завести детей. Он слышал о диете, повышающей количество сперматозоидов. Вместе, говорил он, они произведут идеального сына по имени Чан.

На следующую ночь он вернулся с «пробежки» в три часа утра. Она решила, что он был у одного из своих «ангелов». Голова раскалывалась от попыток понять, что происходит.

Ясно было только одно: она хотела уйти.

69

В 5:30 утра в четверг, через семь недель после последнего зарегистрированного изнасилования в Саут-Хилл, садовник средней школы Сакагавея Чарльз Уильямс прибыл на работу в обычном хорошем настроении. По привычке он первым делом проверил, нет ли разбитых окон. Ничего не обнаружив, стал собирать с газонов на Тридцать третьей стрит, напротив оживленного Харт-Филд, газеты и конфетные фантики. Небо было чернильно-черным, везде лежали грязные пятна снега, машин не было видно.

Через некоторое время он зашел в большую школьную столовую и выпил кофе с ночным сторожем Дугом Гонвиком. Около 6:30 они вместе вышли наружу: небо только начинало светлеть, и под уличным фонарем, в зоне школьных автобусов, стояла машина.

В обязанности Уильямса входило сообщать о таких случаях в управление школьного округа и при необходимости вызывать эвакуатор, если машина не уедет к восьми. Мужчины подошли ближе.

Серебристо-серый хэтчбек стоял на узкой улице Ламонт под знаком: «Парковка запрещена, кроме школьных автобусов с 8 до 17». Машина была развернута на север, от Харт-Филд. Уильямс пригляделся и заметил на боку надпись: «Сайтейшн» – он вспомнил, что читал о новой компактной модели «Шевроле» из линейки X.

Он наклонился, осмотрел люк, потрогал капот – тот был теплый. Номерной знак – желтый, как у персонализированных или орегонских номеров, но формат обычный: три буквы и три цифры, как в Вашингтоне. На переднем пассажирском сиденье лежали зеленые и коричневые папки, похожие на школьные, и синеватая нейлоновая куртка.

Гонвик заметил, что это, вероятно, машина какого-нибудь учителя, зашедшего по делам.

– Возможно, – сказал Уильямс. – Проверю позже.

Вызывать эвакуатор было рано: до прихода школьных автобусов оставался почти час. Он записал цвет и модель машины и вернулся к работе – стричь кусты.

* * *

Айрин Пул загнала семейную машину на парковку Харт-Филд и с удивлением обнаружила, что беговая дорожка пуста. Через несколько месяцев должен был состояться забег «Блумсдэй», и обычно здесь уже собирались ранние пташки. Она окинула взглядом весь спортивный комплекс – места тут хватало и для футбольного поля, и для бейсбольной площадки, и для нескольких теннисных кортов, – и никого не увидела. Она сказала себе, что беспокоиться не о чем: светало, и через минуту-другую кто-нибудь обязательно появится. Кроме того, в газетах о насильнике уже несколько недель ничего не писали.

В свои пятьдесят один год миссис Пул была старше типичной жертвы Саут-Хилл, но в остальном вполне соответствовала эталонной мишени. Карие глаза сочетались с темно-русыми волосами. Она была деловой женщиной, партнером своего мужа Фреда в процветающей компании и матерью взрослых детей. Уже много лет она трижды в неделю бегала на четырехсотметровой дорожке Харт-Филд, и фигура у нее до сих пор была как у молодой.

Трава в предрассветных сумерках хрустела от инея. Когда она вышла к треку, ее вдруг охватила тревога. От ближайшей городской улицы ее отделял целый квартал. Несколько дней назад, во время пробежки, на парковку въехала машина, и кто-то, не выходя, просто сидел и наблюдал за ней.

Но, начав свою обычную трехкилометровую пробежку, она постепенно успокоилась. На седьмом круге она поняла, что уже не одна. В тридцати или сорока метрах впереди, не по дорожке, а по траве, бежал мужчина. Она решила, что он, должно быть, появился со стороны средней школы, в нескольких сотнях метров севернее. Круг он делал в европейском стиле – по часовой стрелке.

«Как странно, – подумала она. – Здесь никто так не бегает».

Они быстро сблизились. Когда он оказался в нескольких метрах, она успела хорошо его разглядеть и поняла, что никогда раньше его не видела.

– Доброе утро, – сказала она.

В ответ он протянул руку и схватил ее за горло – так сильно, что ей показалось, будто он сейчас сломает ей шею.

– Будь ты проклят… будь ты проклят… – прохрипела она.

Избиение и изнасилование заняли считаные минуты.