Гений христианства - Франсуа Рене де Шатобриан

- В этой истории, - сказал он брату Амели, - ничто не заслуживает сострадания, которое вам высказывают. Я вижу молодого человека, голова которого набита химерами: все ему не нравится, он уклонился от общественных обязанностей, чтоб предаться бесполезным мечтам. Никто не может считать себя выше других людей только оттого, что свет ему представляется в отвратительном виде. Людей и жизнь ненавидят лишь потому, что смотрят на них не с достаточного расстояния. Расширьте несколько ваш взгляд, и вы скоро убедитесь, что все страдания, на которые вы жалуетесь, - чистейший вымысел. Но какой стыд, что вы не можете думать об единственном несчастьи вашей жизни, не краснея при этом! Вся чистота, вся добродетель, вся набожность и все венки святой делают едва переносимой единственную мысль о вашем горе. Ваша сестра искупила свой грех; но если следует высказать мою мысль, то, признаюсь, я боюсь, чтобы из ужасной справедливости, признание, вышедшее из гроба, не смутило, в свою очередь, и вашу душу. Что вы делаете в глуши лесов, где вы в одиночестве проводите дни, пренебрегая всеми вашими обязанностями? Святые, скажете вы мне, погребали себя в пустынях. Они пребывали там со своими слезами и на умерщвление своих страстей тратили то время, которое вы тратите, быть может, на разжигание ваших. Высокомерный юноша, вы вообразили, что человек может довольствоваться самим собою! Одиночество губительно для того, кто не живет в нем с богом; оно увеличивает силы души, но в то же время отнимает у них всякий повод к развитию. Всякий, получивший силы, должен посвятить их на служение своим ближним; бросая их без пользы, он сначала наказывается тайным страданием, и рано или поздно небо посылает ему страшную кару.

Смущенный этими словами, Ренэ поднял с груди Шактаса свою униженную голову. Слепой сашем улыбнулся, и эта улыбка одного рта, не соединявшаяся с улыбкой глаз, носила отпечаток чего-то таинственного и небесного.

- Сын мой, - сказал слепой, - он строг с нами обоими, он бранит и старика, и юношу, и совершенно справедливо. Да, ты должен отказаться от этой необыкновенной жизни, полной только одной тоски. Лишь обыденный путь ведет к счастью.

Однажды Мешасебе, еще довольно близко от своего истока, надоело быть простым чистым ручьем. Она просит снегов у гор, воды у потоков, дождей - у бурь, она разливается и опустошает свои чудесные берега. Сначала гордый ручей радуется своему могуществу, но, видя, что на пути его все превращается в пустыню, что он течет всеми покинутый, что воды его всегда мутны, он пожалел о смиренном русле, прорытом для него природой, о птицах, цветах, деревьях и ручьях - прежних скромных товарищах его мирного течения.

Шактас умолк, и раздался голос фламинго, который, укрывшись в тростники Мешасебе, возвещал бурю к полудню. Три друга направились к своим хижинам. Ренэ шел молча между миссионером, молившимся богу, и слепым сашемом, нащупывавшим дорогу.

Говорят, что Ренэ, убежденный двумя старцами, вернулся к своей жене, но не нашел счастья с ней. Вскоре после того он погиб вместе с Шактасом и отцом Суэлем во время резни французов и натчесцев в Луизиане. Еще и теперь показывают утес, на котором он обычно сидел при закате солнца.

1

1 По определению, бытовавшему в XVIII в., эпопея — «рассказ о действии правдоподобном, героическом и чудесном» (Batteux Ch. Principes de la littйrature, t. 1. Paris, 1775, p. 222—223). «Чудесное»— аспект, связанный с показом в эпопее воли провидения, лежащей в основе земных деяний; «героическое» подразумевает, что эпопея должна «подражать действию памятному и вызывающему интерес» (Encyclopйdie.., t. 5. Paris, 1755, p. 825) Именно действие, а не «привычка или страсть» считалось основой жанра; страсть же, согласно теоретикам эпопеи, — лишь повод к действию. Шатобриан изменяет акценты, перенося упор на внутреннюю сторону изображаемого, «психологизируя» эпопею.

2

Шатобриан понимает «чудесное» двояко: во–первых, как набор приемов, «поэтических машин» (вмешательство сверхъестественных сил в жизнь смертных персонажей); во–вторых, как бесконечность и таинственность мира, постоянно ощущаемые человеком. Требование делать «чудесное» не более, чем фоном, связано, безусловно, с первым пониманием.

3

Буало. Поэтическое искусство, песнь 4.

4

Об эпических поэмах на латинском языке см.: Памятники средневековой латинской литературы X—XII вв. М., 1972, с. 26—28.

5

Об изменениях в отношении Шатобриана к Данте см. наст, изд., с. 224—225.

6

Характеристика героев Тассо крайне близка той, что даст Вольтер в «Опыте об эпической поэзии» (гл. 7).

7

Мантуанский лебедь — Вергилий. Предшественники Шатобриа–иа уже писали о недостаточном умении Тассо изображать движения сердца. Ср., например: «В выражении чувства Тассо менее счастлив, нежели в искусстве описаний. Действием, характерами и описаниями он увлекает нас гораздо больше, чем чувствительностью» (Blair И. Cours de Rhйtorique et de Belles–Lettres, t. 4. Gйnиve, 1808, p. 171; книга Блера вышла в свет в 1783 г.).

8

В претензии к Тассо сказывается пристрастие Шатобриана к «местному колориту», к экзотическим обычаям (ср., например, описание гробниц и погребальных обрядов разных народов в «Гении христианства», ч. 4, кн. 2).

9

Тир — финикийский город (см.: Иез., 27—28).

10

См.: Аристотель. Поэтика. 1451а 30—1451а 35.

11

Батте, в частности, так мотивирует это правило: «Нам показывают великую добродетель, коей мы должны восхищаться: если бы она потерпела поражение, то была бы достойна скорее сожаления, нежели восхищения» (Batteux Ch. Principes de la littйrature, t. 2, p. 170); в трагедии же печальный финал уместен, так как она призвана вызывать сострадание или ужас. Шатобриан здесь, как и в других местах, стремится подчеркнуть превосходство чувства скорби над другими чувствами.

12

Это ощущение связано, быть может, с тем, что читатель испытывает сочувствие к Гектору. Гектор в той же степени главный герой поэмы, что и Ахилл; это недостаток «Илиады». Несомненно троянцы против волн поэта пробуждают симпатии читателей. Не случайно все драматические сцены происходят в стенах Илиона. Старый правитель, виновный лишь в чрезмерной любви к запятнавшему себя сыну, благородный Гектор, знающий о преступлении брата, однако защищающий его; Андромаха, Астианакс,