Фатум - Ксения Шаманова

— Мне нужна твоя помощь, — Рома провёл подушечками пальцев по бледным щекам возлюбленной. — Ещё немного — и я окончательно потеряю себя, — он перешёл на шёпот, точно опасаясь, что его слова может расслышать какой-нибудь изощрённый зритель.

— Мне так жаль, — Саша спрятала лицо на его груди. — Если бы я только могла, дорогой…

Он поцеловал её в макушку и тяжело вздохнул.

— Если честно, я так устал играть роль, которую она мне навязала… Она давит на меня, понимаешь? Словно я её марионетка. А я хочу быть с тобой, — крепче прижал к себе возлюбленную, и та услышала нестройное биение его уставшего сердца.

— Пойми, я ведь тоже не могу… Я люблю Алису! — Саша невольно отстранилась и приложила ладонь к горячему лбу. — Чёрт, видишь, меня даже в жар бросает! Она защищает меня… Алиса… Я люблю её, — совсем сбилась и опустила глаза, принявшись разглядывать одинокую пуговичку на Ромином рукаве.

— А я люблю тебя, — отозвался он с такой горячностью, что невозможно было усомниться в искренности сорвавшегося признания. Саша покраснела от удовольствия.

— И я тебя… очень.

Мобильный телефон отозвался бетховенской «Патетической», но Рома сбросил звонок и выключил звук. На экране продолжала сиять беспечная улыбка девушки с розовыми волосами и имя над фотографией:

Моя Мэри.

Сама переименовывала, страстно желая уничтожить любое упоминание об Алисе. Пусть остаётся в своей подозрительной Стране чудес, а здесь и сейчас на авансцену выходит другая личность — на первый взгляд, слабая и беспомощная, но на самом деле — сильная духом владычица чужих судеб.

Саша проходит по залу, пряча за спиной руки, точно они были связаны, передвигается медленно и с трудом, как будто ноги болят от тяжёлых кандалов, и, наконец, останавливается возле меня. Наклоняется, поднимает с пола магнитную закладку с Достоевским, о которой я совершенно забыла, и протягивает мне. Я благодарю свидетельницу кивком, но капюшон не снимаю — она ведь тоже прячет насмешливые глаза за козырьком клетчатого берета. Скрипит дверь — и на пороге появляется растерянный Исаев. Он скользит по лицу девушки быстрым взглядом и опускается на стул. Пальцы теребят фенечки на запястьях. Саша легонько сжимает его руку и возвращается к трибуне. Илья Владимирович даже отрывается от бутылки с водой, чтобы напомнить бесцеремонной свидельнице о запрете передвигаться по залу судебного заседания. В эту минуту подсудимый ударяет адвоката в бок и тот, глубоко уязвлённый, вскакивает с места, требуя тишины. Гроза заканчивается, и оробевшее солнце потихоньку справляется с неожиданным смущением. Первые освежающие лучи касаются бумажного листа. Я обвожу их силуэты и пририсовываю сверху зайчика, который получается таким измождённым, как будто он по неосторожности угодил в капкан. Адвокат Егоров обрушивается на свидетеля, как карточный домик падает на пол, потому что не умеет долго держать равновесие; и Саша, не ожидав такого нападения, тянется к беззащитным ногтям. Эту вредную привычку она определённо позаимствовала у Романа.

— Довольно вдаваться в подробности, Александра Сергеевна, — Юрий Михайлович немного хмурится, и его брови складываются домиком, как у любопытного ребёнка. — Расскажите нам, что случилось тогда на крыше.

На этот раз даже прокурор Лобанова не вступает в спор с бывшим мужем и только укоризненно смотрит в сторону заметно побледневшей свидетельницы и, вздыхая, переводит взгляд на часы. Судья что-то бессвязно бормочет: в его бутылке почти совсем не осталось воды.

— Нет. Позвольте мне завершить, — Саша отрицательно качает головой, не переставая безжалостно обкусывать ноготь на большом пальце левой руки.

— Вау, — Елена Дмитриевна усмехается, обнажая белые зубы. Передние заметно испачканы красной помадой. — А разве вы забыли, уважаемая свидетельница, что обещали говорить только правду и ничего не утаивать? Пока вы находитесь в здании судебного заседания, любое умолчание приравнивается к сокрытию важной информации, а следовательно, является преступлением.

Саша поднимает голову, снимает берет, на этот раз пряча его в рюкзаке, и с вызовом смотрит на изрядно поднадоевшую блондинку с заснувшими материнскими инстинктами.

— Я буду говорить правду, вот только она вам совсем не понравится.

Рудольф Безуглов не выдерживает и смеётся, но вовремя замечает раздражённое недоумение на лице судьи, бормочет что-то вроде извинения и превращает внезапный смех в кашель.

— Что вы хотите этим сказать? — глаза адвоката Егорова сильно сужаются. Руки тянутся к шее, чтобы поправить галстук.

Саша откидывает назад длинные волосы, закатывает рукава вязаной кофты и с нелепой ухмылкой проговаривает так отчётливо, как никогда прежде не умела:

— Той ночью Алиса Лужицкая хотела меня убить.

* * *

На город опустилась безмолвная темнота, и безумие защекотало напряжённые нервы жителей гигантского земного шара. На пятом этаже ругались разгорячённые алкоголем супруги. Жена кидала на пол коллекционные фигурки сошедшего с ума мужа и наступала на осколки босыми ногами, совсем не замечая крови. Мужчина бешено заламывал руки, ещё пытаясь спасти заведомо обречённое на гибель имущество, изрыгал проклятия, пока наконец не решился… В старом сейфе лежал заряженный пистолет, и несчастный коллекционер взвёл курок. За стенкой дремал поэт, истерзанный муками совести; он мечтал высвободить боль, но вместо этого был вынужден отбывать наказание. Нескладные строчки дразнили собственным несовершенством, и только выстрел на время разрушил мучительное молчание. Где-то внизу отмечали юбилей, играла громкая музыка, сверкали танцующие фонарики, и наряженные соседи то и дело выпрыгивали на улицу, чтобы покурить дорогие сигары и обсудить хозяев квартиры. А ещё был мальчик с шестнадцатого этажа, топтавшийся на балконе, невзирая на пронизывающий холод. Он ждал возвращения матери, которая в семь часов утра вышла из дома на работу и до сих пор не вернулась. Ребёнок не услышал выстрел, потому что в эту самую минуту ему позвонил мамин начальник и сообщил такую новость, что бедняга выронил телефон и рухнул на колени.

Миллиарды людей в стоп-кадре. У каждого — своя история, и у каждой — свой финал. Комический или трагический — это не так уж важно, потому что фатум никого не пощадит и обязательно отплатит за звонкий смех двойной монетой, выкованной из серебряных слёз. Девушка в зелёной толстовке стояла у самого края, готовясь объявить протест высоте и закону всемирного тяготения. Она вытянула вперёд руки, ладонями к себе, и, казалось, была поглощена разглядыванием извилистых сюжетных линий на прозрачной коже. Её фигуру соткали из воздуха — настолько невесомая,