Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность - Марк Харрисон

Поэтому расходы на оборону в реальном исчислении росли и достигли максимального значения в 1988–1989 гг. В 1989 г. они составляли 77 294,2 млн руб. (16,1 % от общего бюджета страны)[442].

Другими словами, причины скрывать информацию в 1960-е годы не отличались от таковых в 1930-е. Будучи настроен перевооружаться, Советский Союз хотел одновременно побудить других к сдержанности и, если возможно, связать их взаимно согласованными ограничениями на вооружение. Делать то и другое в открытую выглядело бы непоследовательным. Раскрытие реальных размеров советских расходов на оборону подорвало бы советскую внешнеполитическую позицию по сокращению вооружений. Единственным способом сбалансировать эти цели было тайное перевооружение, а для этого требовались лживые бюджетные данные.

Хотя Маслюков и Глубоков не сказали об этом прямо, они оставили читателю возможность предположить, что бюджетный обман начался с 1963 года, когда Советский Союз (вместе с США и Великобританией) подписал договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере и под водой. Более тщательный анализ показывает, что этот процесс начался раньше. Из табл. 7.7 видно, что масштабный обман имел место уже в 1960 году – стало быть, не в 1963 году он начался, а раньше, но мы до сих пор не знаем, когда именно.

Во-вторых, какую методологию Маслюков и Глубоков использовали для реконструкции расходов? По их словам, обман заключался в том, что один элемент расходов на оборону, а именно расходы на содержание войск, военное строительство и пенсии, представлялся как расходы на оборону в целом. Чтобы восстановить целое, необходимо было найти недостающие расходы. Их местонахождение в бюджете описывается следующим образом:

Финансирование [военных] научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, а также обеспечение закупок вооружения и военной техники осуществлялись до 1989 г. по ежегодно утверждаемым постановлениями ЦК КПСС и СМ СССР народнохозяйственным планам и выделяемым бюджетным ассигнованиям оборонным министерствам на научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы и входило в статью расходов на народное хозяйство страны[443].

Принимая эти слова за чистую монету, Маслюков и Глубоков отталкиваются от опубликованных расходов на оборону, а затем добавляют прямую бюджетную поддержку военных исследований и оборудования («финансирование научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, а также обеспечение закупок вооружения»). Как уже говорилось выше, таким образом невозможно полностью учесть все формы поддержки оборонного сектора, который получал не только прямые субсидии, но и косвенные, имея доступ к первоочередному снабжению. Конечно, возможно, что Маслюков и Глубоков упростили изложение своей работы для широкого читателя, но отсутствие упоминания о косвенных субсидиях, скорее всего, означает, что эта часть работы не была выполнена или даже не рассматривалась.

Связанная с этим проблема – понять, как руководству удалось поэтапное введение обманных цифр. По утверждению Маслюкова и Глубокова, обман в основном заключался в том, что расходы на военные закупки и НИОКР были отнесены не к общим расходам на оборону, а к другим статьям бюджета, и началось это в начале 1960-х. Но эти недостающие статьи были весьма велики в сравнении с расходами на содержание существующей армии уже в тридцатые годы, не говоря о пятидесятых. Если в конце 1950-х годов существовала некая конечная точка бюджетной правдивости, то нелегко понять, как скрываемые статьи могли быть вычтены из опубликованных серий без заметного разрыва.

Наконец, какому ряду данных отдать предпочтение? Маслюков и Глубоков обращают внимание, что их исторический ряд на основе 1989 года, как и сам оборонный бюджет 1989 года, находится стабильно ниже данных ЦРУ (среди прочих), но они утверждают, что это вполне оправданно: ЦРУ ошибалось.

В поддержку своей версии они привели два аргумента. Во-первых, единственный способ прийти к более высокой доле оборонных расходов в ВНП – это включить в них расходы из серой зоны, примыкающей к оборонной деятельности. Для 1989 года это могло бы добавить еще 1,4 % ВНП к уже найденным 8,6 %, что в сумме составит 10 %[444]. Это все равно заметно уступает оценке ЦРУ на тот же год. В любом случае, отмечали они, «в СССР, как и в других странах» серые расходы не учитываются в оборонном бюджете. Другими словами, эти цифры изначально не были яблоком раздора, поэтому примирению они тоже не помогут.

Чем еще можно объяснить разрыв между данными ЦРУ и результатами исследований советских специалистов? Во-вторых, Маслюков и Глубоков обвинили ЦРУ в использовании методологии, необоснованно завышавшей оценку военных затрат СССР (их второй аргумент). Они утверждали, что выплаты советским военным рассчитывались исходя из американских зарплат, а стоимость советского оружия – из американских цен, что приводило к значительному завышению цен в рублях[445]. Как сказано выше, оценка в долларах была одним из этапов применявшейся аналитиками ЦРУ методики «строительный блок». Целью этого этапа было сравнение советских и американских военных расходов по сопоставимым ценам. Однако когда целью было оценить советские затраты на оборону с точки зрения ВНП СССР, то на следующем этапе ЦРУ конвертировало доллары в рубли по паритету покупательной способности. Если конвертация выполнялась правильно, она должна была устранить погрешность, на которую жаловались Маслюков и Глубоков. Другими словами, Маслюков и Глубоков неверно описали методологию ЦРУ и не смогли найти другого объяснения для разрыва между двумя рядами данных.

Подведем итог. Насколько достоверными могут считаться исторические ряды данных Маслюкова и Глубокова, зависит от двух вещей: от достоверности новых цифр оборонного бюджета, о которых объявил Горбачев в 1989 году, и от методологии, которая использовалась для обратного подсчета оборонного бюджета от 1989 к 1960 году. Есть веские основания предполагать, что те, кто соорудил озвученную Горбачевым цифру бюджета, исходили из политической целесообразности, а не бухгалтерской достоверности. Новая цифра не позволила ни закрыть статистический разрыв, ни восстановить доверие. Отталкиваясь от 1989 года, Глубоков и Маслюков сделали цифры прошлого менее лживыми, но это было нетрудно сделать. В лучшем случае они сделали первый шаг к более убедительному ряду данных. Можно сделать еще многое, и самое очевидное из этого – ввести поправку на косвенное субсидирование оборонного сектора, возникающее в результате систематического искажения советских цен. Достаточно ли велико это упущение, чтобы объяснить сохраняющийся разрыв? Мы до сих пор не знаем.

Остается еще один вопрос. Обман общественности длился на протяжении десятилетий. Но имели ли высшие советские руководители (а то и все члены Политбюро) доступ к секретной цифре, которая давала им значимый или существенный контроль над оборонными расходами? Судя по имеющимся в нашем распоряжении данным – нет. Ведь если такая цифра существовала, трудно или невозможно объяснить, почему для ее восстановления потребовались месяцы и годы специальных исследований, причем не в беспорядочные 1990-е годы, последовавшие за распадом СССР, а до этого,