Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность - Марк Харрисон

Вывод: от секрета к загадке

В британском правительственном докладе (посвященном сведениям об оружии массового уничтожения во время Иракской войны) приводится традиционное различие между секретами разведки и загадками разведки:

В принципе, от разведки можно ожидать раскрытия секретов. Боевой порядок противника может быть неизвестен, но его можно узнать. Намерения противника могут быть неизвестны, но их тоже можно узнать. Но загадки по сути своей непознаваемы: то, во что действительно верит лидер или какова будет его реакция в определенных обстоятельствах, нельзя узнать, об этом можно только строить догадки[446].

На протяжении значительной части холодной войны западная разведка исходила из того, что советские оборонные расходы являются секретом. Оглядываясь назад, можно сказать, что они выглядят скорее как загадка. Когда пришло время раскрыть их, цифры не было ни у кого. На то, чтобы найти цифру, подходящую для обнародования, ушло три года. В лучшем случае можно верить тому, что говорили или подразумевали Ахромеев и Маслюков. Если дело обстояло именно так, цифра, обнародованная в 1989 году, была неполным приближением к реальности. В худшем случае, вспоминая предложение Белякова прибегнуть к «искусственной формулировке», можно предположить, что цифра 1989 года была взята из воздуха. Но даже если в принципе советские оборонные расходы были известны, это не очень меняет дело: они все равно оставались практически неизвестными на протяжении значительной части холодной войны.

Предваряя цитированные выше слова, авторы доклада, представленного Комитетом Батлера, отмечают: «Скрытым ограничением разведки является ее неспособность превратить загадку в секрет». Напротив, наша история подсказывает, как превратить секрет в загадку. В первые годы после Второй мировой войны советские расходы на оборону не были чем-то секретным, и опубликованные цифры были правдивыми. В какой-то момент было принято решение допустить расхождение публикуемой цифры с фактической, и фактическая цифра стала секретом. Чтобы сохранить тайну, потоки средств, направляемые в оборонный сектор, прикрывались другими статьями бюджета и перенаправлялись путем скрытых субсидий. Со временем подземная река расширялась, а ее тайные притоки множились. Завеса, изначально призванная скрыть от посторонних глаз истинные масштабы оборонного сектора, сработала так хорошо, что под конец само Политбюро потеряло их из виду. Секрет стал загадкой.

Почему советские лидеры, сосредоточившие в своих руках столько власти, позволили этому случиться? Одно из объяснений простое и правдоподобное: советским военным было удобно не отчитываться за всю сумму расходов на оборону. Ахромеев был близок к тому, чтобы признать это в своем телевизионном заявлении, процитированном выше: «Вооруженные силы интересовало раньше – таково было решение правительства – то, что им дается на содержание. То, что является НИИ и НИОКРами, – это было в министерствах оборонных отраслей промышленности. Серийные поставки – за них тоже платили не мы». Иными словами, начиная с 1960-х годов советские военные, в отличие от американской армии, были избавлены от необходимости считать свои расходы, кроме как на содержание войск. Не нужно было и отчитываться за свои расходы по той простой причине, что никто о них не знал.

Иногда спрашивают, не распался ли Советский Союз из-за непосильного военного бремени. Но достаточно подумать одно мгновение, чтобы понять, что это не могло быть единственной причиной. Советский Союз распался в конце 1991 года. В это время оборонные расходы, прежде достигнувшие пика, снижались. Если бы тяжелое военное бремя могло само по себе, без помощи других факторов, привести к экономическому коллапсу, то Советский Союз должен был бы рухнуть в 1942 или 1943 году, когда он нес военное бремя в несколько раз более высокое, чем в 1987 или 1988 году[447]. На самом деле у крушения СССР было много причин, в том числе экономических, социальных, политических и моральных. Военное бремя играло роль второго плана, но никогда не было решающим фактором.

Что можно смело утверждать, так это то, что загадка, окружившая оборонный бюджет, свидетельствовала о снижении эффективности советской власти. Сталин, для которого принцип «разделяй и властвуй» был первым принципом управления, никогда бы не допустил ситуации, когда военные объединяются с руководителями оборонной промышленности, чтобы вместе тратить государственные деньги по своему желанию[448]. Во времена Хрущева и Брежнева военные приобрели беспрецедентные возможности использовать секретность в своих интересах. В этом смысле «золотой век» советского оборонного комплекса (как назвал брежневский период историк Джулиан Купер) был свинцовым веком коммунистического правления[449].

В конечном счете секретность, окружившая оборонные расходы, обернулась ущербом для государственной мощности. Как признал Горбачев, секретность лишила Советское государство возможности вести дела с зарубежными противниками и брать на себя обязательства по ограничению вооружений. Она также лишила СССР возможности управлять государственными расходами и ограничивать их нагрузку на экономику.

Отойдя назад, мы можем увидеть, что секретность оборонных расходов была одним из аспектов более общего явления. Советская секретность привела к возникновению неинформированной элиты. В принципе, один человек, лидер партии, имел право знать все. Ниже этого уровня, даже внутри Политбюро, все знания были разделены перегородками, потому что информация предоставлялась лишь тому, кто должен был ее знать в служебных целях. За управление всеми этими перегородками отвечало одно ведомство – КГБ. И это было еще не все. Ограниченный доступ к информации приводил к тому, что большинство представителей позднесоветской элиты были воспитаны на мифах об истории собственной страны и собственной партии, о том, как устроен мир, и о месте Советского Союза в мире. Те немногие, кто знал больше, не имели права делиться своими знаниями с другими и рисковали быть наказанными, если пытались сделать это без разрешения. Большинство из них никогда не принимали участия в серьезных дискуссиях, где нужно было использовать логику и искать доказательства. Правда, многие результаты западных научных исследований и дискуссий завозились в страну и переводились на русский язык, но доступ к ним имели лишь те читатели, чья лояльность была уже доказана; те, про кого было известно, что они готовы поддержать выводы, получившие одобрение партии[450].

Все знания едины. Именно поэтому наши высшие учебные заведения называются университетами, а не мультиверситетами. Хотя университеты, как правило, считают удобным разделять свое преподавание и исследования на дисциплины, соответствующие названиям кафедр и факультетов экономики, истории или химии, немалая часть того, что считается более глубоким пониманием, зависит от наличия связей, преодолевающих эти границы. Когда знания разделены секретностью, подобные трансграничные движения подавляются. В начале 1980-х годов будущее Советского Союза стало междисциплинарной проблемой, затрагивающей экономику, экологию, социологию, политологию и философию морали (и это самое