Мифы и реалии пушкиноведения. Избранные работы - Виктор Михайлович Есипов

«– Перестаньте ребячиться, – сказал Германн, взяв ее руку» (здесь и далее курсив наш. – В. Е.).

Выделенные курсивом слова принадлежат графу Палену: так он обратился к великому князю Александру Павловичу в ночь на 12 марта 1801 года[446], когда с его отцом императором Павлом I было уже покончено: «Перестаньте ребячиться, идите царствовать…».

Та же аллюзия в неявном виде присутствует и в незавершенном «Дубровском» (1832), где доведенный до отчаяния такой же обедневший дворянин, как Евгений, становится бунтовщиком и привлекает к участию в бунте своих крестьян. А противостоит ему, что специально подчеркнуто автором, выдвиженец 1762 года («восшествие Екатерины»!) богатый помещик Троекуров. Заметим, что сопряжение этого незаконченного произведения с нашей темой уместно, потому что в планах продолжения романа имеется вариант, в котором Владимир Дубровский сходит с ума:

«[разлука, объяснение, обручение. Капитан Исправник] Жених. Князь Ж. Свадьба. [похищение] [Хижина в лесу], команда, сражение [franc. (?) Сумасшествие] Распущенная шайка (курсив наш. – В. Е.)» (XII, 831–832). Подобным же образом можно взглянуть и на стихотворение «Не дай мне Бог сойти с ума…». Не случайно стихи эти родились в тот же период времени, когда написаны были «Пиковая дама», «Медный всадник» и «Дубровский». Мысль о собственном безумии стала вдруг беспокоить поэта. Но о каком безумии он задумывался? Возможно, его волновало безумие не физиологическое, а, по выражению Анны Ахматовой, «гамлетовско-чаадаевское».

Примером такого безумия, как свидетельствовали современники, могла стать, например, возмущенная реакция 34-лет-него поэта на пожалование ему звания камер-юнкера в последние декабрьские дни 1833 года: «…но друзья, Вельегорский и Жуковский, должны были обливать холодною водою нового камер-юнкера: до того он был взволнован этим пожалованием! Если б не они, он, будучи вне себя, разгоревшись, с пылающим лицом, хотел идти во дворец и наговорить грубостей самому царю»[447].

Вероятность оказаться в сумасшедшем доме за независимость поведения упоминается и в письме Жуковского от 6 июля 1834 года, вызванном историей с отставкой Пушкина: «Я, право, не понимаю, что с тобою сделалось; ты точно поглупел; надобно тебе или пожить в желтом доме, или велеть себя хорошенько высечь, чтобы привести кровь в движение» (ХV, 185).

Ситуация действительно была очень серьезной: 25 июня Пушкин в письме Бенкендорфу, ссылаясь на семейные обстоятельства, просил разрешить ему оставить отягощавшую его службу при дворе, где он вынужден был находиться в качестве камер-юнкера. Просьба Пушкина вызвала неудовольствие Николая I, что могло быть чревато непредсказуемыми последствиями.

Нетрудно догадаться, что и в ноябре 1833 года, в пору создания стихотворения, у Пушкина возникали такие же поводы «сойти с ума», например, в связи с особым вниманием императора к Наталье Николаевне, что и стало причиной присвоения поэту месяцем спустя звания камер-юнкера. Так, те же П. В. и В. А. Нащокины рассказывали П. И. Бартеневу, имея в виду это время, что, по словам Пушкина, царь, «как офицеришка, ухаживает за его женою; нарочно по утрам по нескольку раз проезжает мимо ее окон, а ввечеру на балах, спрашивает, отчего у нее всегда шторы опущены»[448].

Нельзя не отметить в стихотворении «Не дай мне Бог сойти с ума…» и определенного сгущения красок в том, что касается содержания сумасшедшего: цепь, решетка, «визг и звон оков». Пушкин знал достаточно примеров в своем кругу, когда пораженные этим недугом дворяне содержались дома, под присмотром близких: поэт Батюшков, Николай Афанасьевич Гончаров, отец Натальи Николаевны, тот же Дмитриев-Мамонов. Да и в доме родителей Пушкина некоторое время жила его сумасшедшая двоюродная или троюродная сестра, которая содержалась в отдельной комнате, но не была лишена общения с родственниками, в частности с самим Пушкиным.

Почему же для себя он нарисовал столь страшную картину, где заключительные строки ассоциируются скорее с тюремным казематом, нежели с лечебницей?

Кроме того, имеются сведения, что стихотворение «Не дай мне Бог сойти с ума…» имело продолжение, впоследствии отброшенное Пушкиным и не дошедшее до нас…

Первоначальное (после возвращения из Михайловской ссылки) обольщение Николаем I прошло, но оставалась в силе сформулированная Пушкиным для себя в письме Жуковскому от 7 марта 1826 года линия поведения: «Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про самого себя и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости» (XIII, 265–266).

Иногда, правда, с трудом удавалось выдерживать эту линию, и тогда случались кризисные моменты (как после присвоения звания камер-юнкера или как после заявления об отставке со службы), но Пушкин твердо помнил о том, что открыто противоречить общепринятому порядку в современной ему России равносильно безумию, как это было и в не столь отдаленные времена Екатерины II.

В статье 1836 года «Александр Радищев» именно так охарактеризовал Пушкин поведение Радищева: «Если мысленно перенесемся мы к 1791 году… если представим себе силу нашего правительства, наши законы, не изменившиеся со времен Петра I-го…, если подумаем, какие суровые люди окружали еще престол Екатерины, – то преступление Радищева покажется нам действием сумасшедшего» (ХII, 32).

Под таким же углом зрения можно рассматривать и «Медный всадник», кстати, так он уже и рассматривался.

Евгений в поэме – представитель того обедневшего дворянства, к слою которого принадлежал сам автор и о судьбе которого так много писал и размышлял. Имя Евгения незнаменито, но:

…в минувши времена

Оно, быть может, и блистало

И под пером Карамзина

В родных преданиях звучало.

То же Пушкин мог сказать и о себе. Поэтому в «Медном всаднике» он осмысляет свою собственную судьбу в контексте судьбы русского дворянства, в контексте истории России.

То, что может быть отнесено нами сегодня к разряду проблем социологических или исторических, Пушкиным еще воспринималось как вопрос текущей политики.

В конспективных заметках «О дворянстве», писавшихся в 1830–1835 годы, Пушкин приходит к неутешительным выводам: «Петр. Уничтожение дворянства чинами. Майоратства – уничтоженные плутовством Анны Ивановны. Падение постепенное дворянства; что из этого следует? восшествие Екатерины II, 14 декабря и т. д.» (XII, 206).

Эти же утверждения находим в дневниковой записи разговора с великим князем Михаилом Павловичем от 22 декабря 1834 года: «…что же значит наше старинное дворянство с имениями, уничтоженными бесконечными раздроблениями, с просвещением, с ненавистью противу аристокрации и со всеми притязаниями на власть и богатства? Эдакой страшной стихии мятежей нет и в Европе. Кто были на площади 14 декабря? Одни дворяне. Сколько ж их будет при первом новом возмущении? Не знаю, а