На эту и на ту набью тебе тату - Игорь Алмазов

— Вы хотите татуировку? — уточнил я.

— Да, — Николай Петрович кивнул. — Хотя, наверное, это звучит странно. Мне пятьдесят лет, и я никогда в жизни не думал о татуировках. Но сейчас… сейчас мне кажется, что это правильно. Я не знаю, как это объяснить.

Он замолчал. Как обычно, я не торопил клиента, давая ему возможность говорить самому.

— Я библиотекарь, — заявил он. — Тридцать лет работаю в библиотеке в Петровске. Когда я пришёл туда после института, в библиотеке было две тысячи читателей. Библиотека была очень популярным местом в нашем городе.

Он снова ненадолго замолчал.

— А сейчас читателей всё меньше, — тихо сказал он. — За тридцать лет я потерял почти всех. Люди перестали читать. Точнее, перестали приходить за книгами. Всё есть в интернете, зачем идти в библиотеку?

Николай Петрович внимательно посмотрел на меня.

— В прошлом месяце мне сообщили, что библиотеку хотят закрыть, — продолжил он. — Из-за отсутствия читателей. Здание передадут под что-то другое. Тридцать лет работы, и всё заканчивается вот так. Несправедливо.

В моём мире библиотеки были святыней. Императорская библиотека насчитывала сотни тысяч томов, и доступ к ней считался привилегией. Библиотекарь при дворе был уважаемым человеком, почти наравне с учёными и лекарями.

А здесь человек, посвятивший жизнь книгам, сидел передо мной и говорил о том, что его дело умирает.

— И вы хотите татуировку как память о своей библиотеке? — спросил я.

— Не совсем как память, — Николай Петрович покачал головой. — Скорее как… как памятник. Знаете, когда что-то уходит, хочется оставить след. Не для других, для себя. Чтобы помнить, что это было, что это имело значение. Я не пропаду, мне вот предложили место в библиотеке в школе. Просто та библиотека за тридцать лет стала родным местом.

Он посмотрел в сторону, на мои эскизы на стенах.

— Я хочу татуировку, которая будет про свет, — сказал он. — Про свет, который не гаснет. Про книги, которые продолжают жить, даже когда библиотеку закрывают. Можете что-нибудь придумать?

Я кивнул, взял карандаш и лист бумаги. И начал рисовать.

Первый набросок, просто раскрытая книга. Нет, слишком буквально. Совсем не отражает сути, которую хотел передать библиотекарь.

Второй набросок — несколько книг. Тоже не то, определённо.

Я закрыл глаза и подумал. Свет, который не гаснет. Книги, которые продолжают жить. Памятник уходящей эпохе.

Свеча. Наполовину оплывшая, с потёками воска на подсвечнике. Она горит, а пламя поднимается вверх и постепенно превращается в раскрытую книгу. Страницы книги, это языки огня, а огонь, это страницы. Одно перетекает в другое, и невозможно понять, где заканчивается пламя и начинается книга.

Я рисовал минут пятнадцать. Николай Петрович сидел молча и не заглядывал в мои листы. Библиотекари, видимо, умеют ждать.

Наконец, я повернул эскизы к нему.

Николай Петрович внимательно посмотрел на них. Ему сразу же понравился третий эскиз.

— Свеча и книга, — прошептал он. — Именно так. Свет, который становится знанием. Или знание, которое становится светом. Это… это очень точно.

Он помолчал.

— Давайте делать, — решительно сказал он. — Прямо сейчас, если можно. Мне вечером на автобус, но время ещё есть.

— Куда хотите татуировку? — спросил я.

— На предплечье, — он закатал рукав пиджака, потом рубашки. — Вот сюда. Чтобы я мог видеть, когда захочу. И чтобы мог закрыть рукавом, когда не захочу. Всё-таки мне работать библиотекарем в школе.

Разумный подход. Я кивнул и начал подготовку. Как обычно обработал кожу, перевёл эскиз. Достал монокль и надел его.

Николай Петрович посмотрел на монокль с любопытством, но ничего не спросил. Видимо, решил, что у тату-мастеров свои причуды.

«Начертание активно».

Я взял машинку и начал работать. Система, как мне и обещала, не давала совершенно никаких подсказок. Поэтому следил за техникой сам.

Свечу начал снизу, с подсвечника. Потом сама свеча, наполовину оплывшая, с застывшими потёками воска. Время, которое уже прошло.

Пламя начиналось как обычный огонёк, маленький и живой. Но чем выше оно поднималось, тем больше менялась его форма. Языки пламени постепенно превращались в страницы раскрытой книги. Переход был плавным, почти незаметным. Где заканчивался огонь, и начиналась книга, определить было невозможно.

Николай Петрович сидел неподвижно, на боль и неприятные ощущения не жаловался.

Через час работа была закончена. Пергамент тут же развернулся перед глазами.

«Начертание завершено».

«Оценка: Отлично».

«Анализ работы: точность линий — превосходная. Глубина нажима — безупречная. Композиция — исключительная. Намерение — глубокое и искреннее. Итог: высший балл».

«Татуировке присвоено свойство: Принятие перемен. Носитель будет легче находить новые смыслы в привычном деле. Страх перед изменениями ослабнет. Способность видеть возможности там, где другие видят конец, усилится. Эффект постоянный. Носитель не осведомлён».

«Внимание: прогресс к следующему рангу не засчитан. Действует штраф. Осталось: 2 пустые работы до снятия штрафа».

Я перечитал это дважды. Отличная оценка, свойство присвоено, но прогресс не засчитан. Система наказывала за прошлые ошибки, и даже безупречная работа не могла это отменить.

Что ж, ещё две работы, и этот штраф будет снят. И я снова продолжу получать прогресс и идти к следующему рангу.

Я убрал монокль и повернулся к Николаю Петровичу.

— Готово, — сказал я. — Посмотрите.

Он посмотрел на своё предплечье и улыбнулся.

— Знаете, — сказал он. — Я тридцать лет выдавал людям книги. И каждый раз, когда человек возвращал книгу и говорил, что она ему понравилась, я чувствовал, что делаю что-то важное. Сейчас я чувствую что-то похожее. Кто-то дал мне что-то важное.

— Это ваша история, — ответил я. — Я просто перенёс её на кожу.

— Нет, — покачал он головой. — Вы сделали больше. Вы показали мне, что свеча ещё горит. Даже если библиотеку закроют, свеча горит.

Я обработал татуировку, объяснил всё по уходу. Затем он заплатил мне пять тысяч рублей.

— Спасибо вам, — у выхода сказал он. — Вы сделали больше, чем можете представить. Вы делаете хорошее дело. Не бросайте его.

— Не брошу, — пообещал я.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

* * *

После ухода Николая Петровича я убрал рабочее место, оформил работу в новый пост в сообществе. Мне написало ещё два человека, я только собирался ответить, когда в мастерскую снова постучали.

Дверь распахнулась, и в мастерскую вошёл мужчина лет сорока. В руке он держал блокнот и ручку, и сразу же начал осматриваться по сторонам.

— Добрый вечер, — резко поздоровался он. — Краснов Артём Сергеевич?

— Да, — ответил я. — Не могли бы вы тоже представиться в ответ.

Он чуть приподнял бровь.

— Лукин Сергей Валерьевич, — представился он. — У меня популярный канал про