Семнадцать мгновений любви. Романтические истории внуков Пушкина - Лариса Андреевна Черкашина

состоялась. Да и поводом для неё послужила не горечь долгой разлуки, а весьма знаменательное событие, в коем участвовала вся просвещённая Россия: в Москве на Тверском бульваре, близ Страстного монастыря, вознёсся памятник Александру Сергеевичу.

В тот праздничный июньский день 1880 года все дети Пушкина, уже поседевшие, встретились в Москве у памятника великому отцу, приехав из дальних городов и усадеб, не ведая, что встреча та, когда они соберутся все вместе, будет последней.

Белый венок с белыми лентами

Отправилась из немецкого Висбадена в Москву и Наталия Александровна, графиня фон Меренберг.

В тот праздничный день Иван Сергеевич Тургенев возложил к монументу свой лавровый венок, вернее, прикрепил его к пьедесталу памятника, произнеся пламенную речь: «Сияй же, как Он, благородный медный лик, воздвигнутый в самом сердце древней столицы, и гласи грядущим поколениям о нашем праве называться великим народом потому, что среди этого народа, родился, в ряду других великих, и такой человек!»

Блестящие ораторы сменяли друг друга, овации публики не скончались. Дамы и барышни без конца утирали глаза кружевными платочками, а молодые люди кричали громогласное: «Ура!»

Журнал «Живописное обозрение» представил на своих страницах поистине живописные портреты детей Пушкина: «Старший сын, гусарский полковник, пожилой с проседью, небольшого роста, коренастый, представляющий собой обычный тип армейского офицера; младший – брюнет с окладистой бородой был несколько более похож на отца. Дочери – обе представительные дамы, одетые в глубокий траур, стройные, высокие, изящные. Обе по внешности пошли в мать, известную московскую красавицу».

А вот другие яркие журнальные строчки: «Первый венок, совершенно белый с белыми лентами – положен был сыном Александра Сергеевича Александром Александровичем Пушкиным, явившимся на торжество со всей семьёй. Между прочим, один из членов этой семьи молодой моряк удивительно напоминает чертами лица покойного поэта: те же крупные губы, тот же нос, даже взгляд такой же, как на лучших портретах Пушкина».

Таким московскому журналисту запомнился мичман Леонтий Дубельт, внук поэта. Думается, и для самого Леонтия тот июньский день стал, быть может, одним из ярчайших в его недолгой жизни…

Известно, Наталия фон Меренберг остановилась в гостинице «Дрезден» (остался её гостиничный счёт), там же, где снял номер её старший брат «флигель-адъютант Его Императорского Величества», полковник и в скором будущем генерал-майор Александр Пушкин. Надо полагать, что и мичман Леонтий Дубельт, прибывший из Санкт-Петербурга, выбрал ту же гостиницу на Тверской площади, с окнами, выходившими на особняк московского генерал-губернатора. «Дрезден» словно вобрал в себя старые стены прежней гостиницы «Север», где не единожды, во время приездов в Москву, жил сам Александр Сергеевич, теперь же здесь поселились его дети и внуки.

Утром памятного дня 6 июня 1880 года все они спешили по Тверской, к Тверскому бульвару, где вот-вот должно было спасть покрывало и явить взорам величественный в своей простоте памятник любимцу России…

«С девяти часов утра густые толпы народа и многочисленные экипажи стали стекаться к площади Страстного монастыря. Более счастливые смертные, обладавшие входными билетами на площадь, занимали места… <…> Тверской бульвар был украшен гирляндами живой зелени, перекинутой над дорожками; четыре громадные, очень изящные газовые канделябры окружали памятник; сзади виднелись восемь яблочковских электрических фонарей», – повествовал журнал «Будильник».

Наталия Пушкина, в первом замужестве Дубельт. Фотография. Начало 1860‐х гг.

А газета «Молва» жёстко спорила с возможными критиками: «Тому, кто понимает, памятник скажет всё, что нужно, а для праздно глазеющих ворон и так довольно уличных представлений разных порядков и наименований…»

«Когда кончилось торжество, толпа хлынула к памятнику и кинулась на венки, – писал другой репортёр. – Спешили сорвать кто лавровый, кто дубовый листок, кто цветок с венка на память о торжестве. Много венков таким образом разобрано. По бульварам видели множество людей, возвращавшихся с листьями и цветами от венков Пушкина».

Чья благосклонная рука

Потреплет лавры старика!

«Лавры» поэта потрепала не одна, – сотни рук, и довольно изрядно. Но вместо венков, растащенных поклонниками на сувениры, выросли горы из букетов ландышей и фиалок, – пушкинский памятник буквально утопал в живых цветах…

Возле памятника скромно стоял его создатель Александр Опекушин, потрясённый столь великой любовью к русскому гению. Радостному удивлению Александра Михайловича не было предела, когда незнакомцы старались ближе придвинуться к нему, пожать руку, сказать лестные слова. Праздник всколыхнул всю столицу. «Верьте мне на слово – несчастный тот человек, который не был в Москве на пушкинском празднике!» – заключил статью газетный публицист.

Портрет майора Апшеронского пехотного полка Михаила Леонтьевича Дубельта. Художник Г. Гагарин (?). 1849–1852 гг.

Бывший на торжестве художник Василий Поленов делился восторгами с сестрой: «Праздник был такой возвышенный, примирительный и вместе глубоко гражданский, что нельзя было не порадоваться».

Имела успех и речь ректора Московского университета Николая Савича Тихонравова, историка русской литературы и доктора словесности, – он привёл слушателям пушкинские слова: «Бескорыстная мысль, что внуки будут уважены за имя, нами им переданное, не есть благороднейшая надежда человеческого сердца?» По свидетельству очевидца, гениальное предвидение не замедлило вмиг исполниться. Тотчас «весь совет профессоров, сидевших на эстраде, а за ними вся зала, как один человек, встала со своих мест, и, обратившись в сторону Пушкиных, разразилась долго не смолкавшими рукоплесканиями». Реакцию детей и внуков поэта, отличавшихся скромностью и врождённым тактом, предугадать несложно: «Пушкины страшно смутились от внезапности и искренности всех в зале охвативших чувств».

То была минута их торжества, и вряд ли когда-нибудь она могла изгладиться из памяти детей поэта, – так и причудливо и ярко озарил их отблеск отцовской славы, той безмерной народной любви к Пушкину!

В памяти именитого гостя Луи Леже, профессора-слависта из парижской Сорбонны, осталась встреча с наследниками поэта: «По окончании моего выступления Тургенев сообщил мне, что в зале находятся две дочери Пушкина и что они хотели бы меня поблагодарить. Я не стал отказываться от этой чести. Одна из них, графиня Меренберг, жила обычно в Германии. <…> С ней был один из племянников, морской офицер, странным образом напоминающий экзотический образ Пушкина».

Этим-то неназванным «племянником» и был Леонтий Дубельт!

Да, тот чудесный день стал незабываемым и для него, внука поэта, увы, не увенчанного наследственной фамилией. Но какой была встреча графини фон Меренберг и Леонтия Дубельта, удалось ли в праздничной суматохе поговорить по душам двум самым близким людям на свете – матери и сыну? И что могла Наталия Александровна сказать в своё оправдание уже взрослому (двадцатипятилетнему!) сыну, чья жизнь прошла без её материнской ласки и заботы? Этого