Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

корень слова и в его образ, Потебня…»), были характерными свойствами стиля письменной и устной речи Виноградова. Эта особенность восходила, несомненно, к некоторым чертам его сложной и многосторонней личности.

Тяжелое время, на которое упал расцвет научной деятельности Виноградова, наложило на него свой отпечаток, и это нужно иметь в виду современному читателю. Сказалось это главным образом на терминологии. Так, безусловно, влиянием (или уступкой) времени объясняется использование им применительно к языку таких терминов, как «буржуазный», «капиталистический», прямолинейно социологизирующих его явления [454]. Но эти недолго включаемые термины не затронули основ концепции Виноградова и цельности его взглядов, оказавшейся большей, чем у многих его современников. В сущности, он никогда не отказывался от своих идей 20-х годов (что, в частности, позволяло ему в поздние сочинения неузнанно включать фрагменты своих старых неопубликованных работ – см. наш комментарий: V, с. 327, 333).

Ситуация, когда некая теория ее автором не изложена в систематическом виде или изложена «трудно», для истории науки не столь уж редка (можно привести примеры А. А. Потебни, Ф. де Соссюра, Г. Г. Шпета). И судьба, влиятельность научных идей часто зависит от того, были ли они в конечном счете кем-либо изложены последовательно и в соответствии с современной научной парадигмой. Можно утверждать, что судьба идей Потебни была бы иной без писаний харьковской школы, в которых многажды были разъяснены его мысли. Очень рано получил своих толкователей и систематизаторов формальный метод (В. М. Энгельгардт, Б. В. Томашевский).

В таком систематическом изложении нуждаются и философско-лингвистические взгляды Виноградова; требует его и виноградовская концепция исторического развития новой русской литературы. В 1946 г. он писал, что исследования языка и стиля литературных произведений могли бы создать «твердую лингвистическую базу для исторической поэтики, проекты которой, предложенные великими русскими учеными – академиками А. Н. Веселовским и А. А. Потебней, – нуждаются в некотором изменении и восполнении в связи с новыми научными идеями и теориями нашего времени» (IV, 177).

В работах Виноградова 1934–1969 гг. и представлен, по сути дела, первый опыт исторической поэтики русской литературы на основе эволюции ее словесно-повествовательных форм от Карамзина до Толстого (в более широком аспекте, включающем сюжетно-тематические и идеологические уровни, была разработана литературная эволюция гоголевского периода русской литературы в его работах 1920–1928 гг.). Подробное изложение развития поэтики русской литературы в виноградовском освещении с включением того аналитического материала, на котором она основывается и без которого не мыслится, когда-нибудь, несомненно, будет сделано – и это будет необходимый шаг в развитии историко-литературной науки, в удалении из нее чуждых ей политико-социологических категорий и построении ее на основе собственных незаемных категорий.

1974, 1978, 1986

Живое русское слово и его собиратель

В литературе живое, просторечное, диалектное, профессиональное слово мы видим в художественно переоформленном виде. Узреть его «в натуре» – задача непростая и не всем доступная. Тем интереснее всякая работа, нас к этой задаче приближающая, позволяющая воочию увидеть тот материал, которым пользовались великие мастера слова.

В 1982 г. в издательстве «Московский рабочий» вышла книга Е. П. Иванова «Меткое московское слово». Это книга о языке и быте людей самых различных профессий старой Москвы: цирюльников и парикмахеров, извозчиков и портных, сапожников и трактирных половых, банщиков и ресторанных официантов, «ловцов пернатых» и гробовщиков. Большинство этих занятий осталось в прошлом целиком, другие настолько переменили свои формы и облик, что тоже могут считаться в своем прежнем виде исчезнувшими.

Автора интересует все – внешний вид его героев, их одежда, их жилье, еда, условия их труда, сам процесс работы, заработок, образ мышления. И главное – их живая речь.

Каждая городская профессия обладала своей терминологией, вырабатывала свой «язык» – присказки, выкрики, прибаутки, острословицы, рекламировавшие товар, рисующие производственный процесс, метко характеризующие и покупателей, и клиентов, и самих работников. Этот летучий словесный материал, содержащий в себе огромные речевые богатства, оказался в специальной научной литературе зафиксированным гораздо меньше, чем, например, язык территориальных («крестьянских») диалектов. Поэтому значение записей Е. П. Иванова, первые из которых были сделаны в начале нашего века, исключительно велико. Их ценность отмечал крупнейший знаток славянского фольклора П. Г. Богатырев. В 1934 г. для издательства «Academia» предисловие к книге (тогда не вышедшей) написал В. В. Виноградов. По нескольким сохранившимся фрагментам можно видеть, что ученый высоко оценил очерки Е. Иванова, считая, что они содержат ценный этнографический, фольклорный и языковой материал. «Появление этих очерков в печати крайне желательно, – писал В. В. Виноградов. – Для исследователя и любителя русской народной профессиональной речи, для фольклориста, изучающего словесное творчество представителей разных цехов и профессий, работа Е. П. Иванова дает много нового <…>. Словарь к записям Е. П. Иванова содержит в себе лексику, характерную для массового языка города, для языка профессий и объяснения непонятных читателю областных слов и специальных терминов. Огромное большинство выражений, и профессиональных, и просторечных, вводится в научный оборот впервые – они не зарегистрированы ни в „Толковом словаре живого великорусского языка” В. И. Даля, ни в имеющихся в наличии выпусках Словаря русского языка Академии наук СССР, ни в известной книге „Русская мысль и речь” М. И. Михельсона». Книга была издана через полвека после ее завершения.

Кем же был ее автор и каким нам сейчас видится его портрет на фоне того времени, в которое он жил?

1

Евгений Платонович Иванов (1884–1967) родился в Нижнем Новгороде. Его дед был крепостным графа Шереметьева, отец начал с «мальчиков» в одной из винных контор, потом стал писцом и самоучкой выбился в нотариусы, открыв собственную контору. Мать Е. П. Иванова, урожденная Суслова, была двоюродной сестрою А. П. Сусловой, чье имя связано с Ф. М. Достоевским и В. В. Розановым, и Н. П. Сусловой, первой русской женщиной-врачом. А. П. Суслова была дружна с племянником, переписывалась с ним до конца своей жизни и, по собственному его признанию, оказала на него большое влияние. «Она давала направление моему робкому перу, – писал позже в автобиографии Е. Иванов, – бранила за неудачи, и я очень считался с ее мнением» [455]. Семья была литературная: когда Е. Иванов впоследствии стал издавать театральный журнал, в нем с рецензиями и заметками о музыке, по истории театра выступала его мать, а с сатирическими стихотворениями и эпиграммами – отец. Еще в бытность в Нижнем Новгороде отец прославился едкими памфлетами на тамошнего губернатора Н. М. Баранова.

Первые рассказы Е. Иванова появились в нижегородских газетах, в родном городе в 1905 г. увидел свет и первый его сборник-брошюрка из трех рассказов: «Лесная сказка», «Остап Кирчага», «Сон счастья». По первому из них фирма «Патэ» выпустила в 1913 г. фильм «Невеста пламени». Несмотря на то что в эти годы Е. Иванов печатает несколько пьес и даже с успехом ставит в 1909–1920 гг. две из них («Золото» и «Сны») на подмостках местного городского театра, он еще не отдается литературному труду целиком. После окончания гимназии в течение восьми лет служит в