Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

ясного, «ровного» стиля публицистического и научного изложения, стиля, однако же не чуждающегося просторечия и ярких эмоционально-экспрессивных элементов, но данных в согласованном, приглушенном, отшлифованном виде.

С проблемой влияния языка художественной литературы на развитие литературного языка связан вопрос о роли личного почина, индивидуального вклада великих художников слова в это развитие. Если эта роль достаточно велика, то изучение литературного языка все время будет прослаиваться исследованием индивидуальных стилистических систем; если же нет, то эти системы ставятся в общий ряд текстов-источников.

В XIX в. – веке эволюционных идей – господствовало представление о постепенном накоплении безличных изменений; Веселовский распространил это на исследование художественных форм. Они – и в первую очередь поэтический язык – даны поэту так же, как и обыденный язык. Поэт не создает художественного языка, не находит его в народно-поэтическом койне, которым и пользуется для эстетической объективации народившихся в обществе новых «содержаний». «Произвол поэтического вымысла более, чем обыкновенно, кажется, ограничен формами, выработанными предшествующим развитием, если и не совсем в той мере, в какой речь образованного человека XIX века заколдована в пределах словаря, над составлением которого не он трудился» [425]. «Ряд неизменных формул» – «материал столь же устойчивый, как и материал слова» [426]. Устойчивость поэтических формул приравнивается к устойчивости самого языка. Жанры, мотивы, сюжеты, поэтический язык рассматриваются Веселовским в противоположность феноменологическим методам, вне конкретной создающей их личности, «принимаются за нечто существующее вне пределов творческого сознания, так что взору исследователя они представляются какой-то самостоятельной стихией, где над всем совершающимся царят особые, исключительно этой стихии присущие законы и нормы» [427].

Идея решающей роли индивидуального почина в языковой эволюции связана с именем К. Фосслера и его школы. Как прямо формулировал принадлежащий к ней Л. Шпитцер, «цель Фосслера – индивидуализм» [428], осуществляющий творческое начало, благодаря которому «поддерживается жизнь языка»; дальнейшее же «языковое развитие совершается благодаря тому, что особенное становится всеобщим» [429]. Первоначально это особенное является как индивидуально-стилистическое; отсюда примат стилистики у Фосслера: «Синтаксис и даже грамматика – не что иное, как застывшая стилистика» [430], «прежде всего стилистика, а уж после – синтаксис» [431].

Отношение Виноградова к идеям Фосслера было двойственным. С одной стороны, он осуждает его за стремление в пределах литературы «искать направляющие словесное творчество эпохи», «скрытые тенденции» письменного и устного языка, так как их легче найти в работе над «немногими и крупными, чем над многочисленными и мелкими словесными образованиями» (IV, 82). С другой – почти в тех же выражениях он сам заявляет, что в «сфере литературно-языкового творчества легче уясняются специфические аспекты и категории литературного языка» (IV, 159), что «языковое творчество, его законы, методы, направления и возможности ярче всего выражаются в великих произведениях словесного искусства <…>. В индивидуальном творчестве нередко раскрываются полнее и острее общие свойства и процессы языкового развития <…>. Стилистические достижения отдельной личности так же передаются по наследству, как язык в целом <…>. Процессы грамматизации отдельных речевых актов, определяющие систему языка и ее изменения, не могут быть уяснены и осмыслены без исследований индивидуального речетворчества, без изучения словесно-художественного творчества крупных писателей» [432] (IV, 162). Не считая индивидуальное речетворчество «основной двигательной силой языка» [433], Виноградов вместе с тем сочувственно цитирует высказывание Фосслера, что «в искусстве господствует право личности, в грамматике – право коллектива» [434], а еще в книге «О художественной прозе» в духе Фосслера подробно развивает идею возникновения под пером выдающихся художников неких новых явлений стиля «путем индивидуально-творческого преобразования и использования сокровищ современной им и прошлой жизни поэтического, литературно-книжного, интеллигентски-разговорного языков и разных форм „внелитературного” выражения» и дальнейшего проникновения их уже в виде шаблонов, клише «в диалекты общего письменного и разговорного языка» (V, 95–96). Отзвук тех идей слышится и в утверждении о том, что в языке художественной литературы «нередко отыскиваются корни индивидуальных образований, вошедших позднее в общелитературный оборот. Тут острее выступает роль личного почина в строительстве языка, тут рельефнее обозначаются толчки языкового развития, исходящие от отдельных личностей» (IV, 165–166).

Как положительную сторону воззрений А. А. Шахматова на процессы развития литературного языка Виноградов отмечает понимание им роли «отдельных индивидуумов» и упрекает его за несогласованность этой точки зрения с общей тенденцией Шахматова исследовать в развитии литературного языка лишь «закономерность языковых явлений, их общность» (IV, 220).

Роли личности в преобразовании и движении литературного языка Виноградов отдавал многое, о чем говорят и сами формулировки, естественно рождающиеся в его размышлениях над этапами этого движения: «Карамзин дал русскому языку новое направление» (IV, 51); «Крылов возводит народную речь на высшую ступень литературного достоинства» (IV, 52); «Пушкин создал и санкционировал многообразие национальных стилей» [435]; «Белинский обрабатывает русскую литературную речь» [436]; «той литературной личностью, которая в эпоху 30–50-х гг. стояла в центре языковой борьбы, был Гоголь» [437]. По отношению к национальному литературному языку, говорил Виноградов в докладе на V Международном съезде славистов, «может быть выдвинут тезис об организующей и формирующей роли отдельных индивидуальностей (например, Пушкин в истории русского национального литературного языка, Вук Караджич – в истории сербского, Христо Ботев – болгарского, Мицкевич – польского и т. д. )[438]. Эту мысль он повторяет в одной из последних своих обобщающих работ – статье «Литературный язык» – и добавляет, что «индивидуальное влияние было доминирующим в формировании многочисленных литературных языков, которые появились в течение последних двух столетий» (IV, 296).

Индивидуальное – общее всегда были полюсами напряжения научной мысли Виноградова. Проблему соотношения «личного или личностного и общего» он считал «самым сложным и трудным вопросом» (IV, 165) и при изучении поэтики. Центральная категория его лингвистической поэтики, образ автора, – это, строго говоря, сведение внеличного понятия структурного целого к категории, замешанной на личностной основе. Непримиренными идеи индивидуальной преобразующей инициативы и результатов коллективного языкового творчества остались и в его теории исторического развития литературного языка.

10

Непримиримость этих идей была не личною особенностью Виноградова. Его сознание, как сознание всякого большого ученого, оказалось ареной противоборства, выросшего до размеров антиномии, двух мощных тенденций века: идеи творящего духа и идеи внеличного саморазвития культурно-исторических феноменов, усвоенной под влиянием эволюционных теорий естественных наук, лингвистики и некоторых современных ему направлений поэтики.

Мысли Виноградова о невозможности построения истории литературного языка без опоры на язык художественной литературы представляются актуальными и перспективными. Национальная литература – это единственная всеобщая сфера письменного выражения, которая объединяет носителей всех существующих в данном синхронном срезе функционально-речевых стилей, т. е. членов социума, в своей повседневной практике пользующихся одним из них, например официально-деловым или научно-техническим, – объединяет их как людей, обращающихся к главному источнику духовной культуры