Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

– все наоборот. Поэтому для Бахтина сказ насквозь диалогичен и только что не распадается на реплики; для Виноградова же он, напротив, сильно монологизован. Круг однородных явлений чрезвычайной сложности описан с противоположных – по принципу дополнительности – исходных позиций.

Сближенья и расхожденья между теоретиками не исчерпывались, конечно, проблемой сказа, но распространялись на теорию прозы в целом. В одной из работ середины 30-х годов Бахтин писал, что у традиционной стилистики нет путей подхода к сложному разноречью прозы, она не умеет видеть в ней сложное сочетание разных социальных диалектов, групповых манер, профессиональных жаргонов и т. п .[392] Но Виноградов начиная с самых первых шагов своих в науке пристально изучал как раз это разноречье (опираясь на историческую лексикологию, из лингвистических дисциплин наиболее близкую, по Бахтину, к задачам поэтики [393]). Именно это отметил Бахтин, оценивая новейшую стилистику в целом: «Из всей современной лингвистической стилистики – и советской, и зарубежной – резко выделяются замечательные труды В. В. Виноградова, который на огромном материале раскрывает всю принципиальную разноречивость и многостильность художественной прозы и всю сложность авторской позиции („образа автора”) в ней» [394]. Виноградов, в свою очередь, отмечал общность некоторых своих идей в сфере той же проблемы «чужого слова» с мыслями Бахтина [395]. Яблоком раздора оставалась идея диалога. Виноградов, высоко оценивая суждения Бахтина о монологе, считал при этом, что они играют «подменой разных значений слова „монологический”» (ОХП. С. 33), имея в виду, несомненно, бахтинское общефилософское противопоставление «монологического» и «диалогического». Бахтин же, со своей стороны, в недооценке этой идеи видел недостаток теории и аналитической практики Виноградова. Так, признавая виноградовский анализ «Двойника» «тонким и основательным», а выводы – верными, неполноту его видел он единственно в том, что «не понята диалогическая обращенность рассказа» [396]. А приведенная выше общая оценка трудов Виноградова заканчивалась так: «Хотя, как нам кажется, В. В. Виноградов несколько недооценивает значение диалогических отношений между речевыми стилями» [397]. Виноградов не воспринял – ни тогда, ни позже – мысль о диалоге в том ее надмирном качестве, в котором она выступает у Бахтина, – он слишком был предан идее единого субъекта, организующего и языковое сознание, и все остальное. Остро ощущая в слове то, что Бахтин называл диалогичностью, Виноградов не менее остро ощущал, что в конкретности речи это выражено все-таки в монологической форме, а отойти от формальной воплощенности он не мог и на миг. Его рассужденья, обладая высокой степенью абстракции (что часто затрудняет их восприятие), не возносятся, однако, до общих медитаций, отрывающихся, чтобы вернуться потом (Бахтин) или не вернуться вовсе (Шпет, А. Лосев), от живой данности языка в ее жанрово-речевой структурной определенности. Его мысль всегда стоит лицом к лицу с бесконечностью разнообразия конкретных речевых форм, неописанных, неизученных, непознанных, – с холодным сознанием невозможности исчерпать предмет. Видится сродность их судьбы – столь разной, но близкой, если понимать ее как судьбу их идей, рожденных в 30-е годы и вновь обнародованных в 60-е и воспринятых тогда мировой наукою.

7

Принципы целостного описания получили свое окончательное выражение в монографическом анализе «Пиковой дамы» Пушкина [398], где особые главы посвящены последовательно формам повествовательного времени и их сюжетно-композиционному чередованию, соотношению диалога и монолога в повести, структуре синтагм, субъективным и объективным формам синтаксиса, лексике повествовательного стиля и где, кроме того, в анализ вовлечены внеположенные произведению ряды: фон эпохи и фон бытовой – богато документированный пласт игрецкого быта, истории карточной игры, картежной терминологии и т. п. В этой статье, говоря словами Виноградова, сказанными им о Шахматове, «сочетались точность филологического анализа, которой он обязан самому себе как лингвисту, и тщательность историко-культурного комментария» [399].

Несмотря на то что последователей Виноградова в детальном описании – строка за строкой – всего произведения было не так уж много, в целом его метод оказал существенное влияние на последующую поэтику – сам тип описания, способ «препарирования» многопланного повествования, наконец, терминология, охотно используемая в работах, по самому подходу к литературе чрезвычайно далеких от виноградовских.

В начале 60-х годов он констатировал: «…у нас нет полного и всестороннего описания систем индивидуального стиля в его движении по отношению ни к одному из величайших художников русского слова XIX столетия – Пушкину, Гоголю, Тургеневу, Л. Толстому, Салтыкову-Щедрину, Достоевскому, Чехову…» [400] Такими описаниями он не считал и свои работы. Действительно, среди них нет ни одной, охватывающей развитие творчества писателя в целом (даже «Стиль Пушкина» не выполняет этой задачи – см. авторское предисловие и заключение в этой книге). Любая его работа, подчиняясь стремлению автора учесть малейшие ответвления и противоречивые движения пути художника, неминуемо перерастала всякие рамки и для полного завершения требовала времени и пространства, превосходящего и авторские, и реальные типографские возможности (характерно, что даже в монографии «Стиль Пушкина», по объему, кажется, предельной для восприятия, автор говорил в предисловии: «Но в таком ограниченном (!) кругу я не мог исчерпать вопроса о стиле Пушкина. Описание стиля исторического романа, стиля исторических работ, публицистического и эпистолярного стилей выделено мною в особую книгу» [401]).

Углубленное внимание Виноградова к художественно-повествовательным формам монолога и диалога, с одной стороны, и к проблемам композиции в литературном произведении различных речевых структур, с другой, с неизбежностью привело его к идее категории, объединяющей все элементы текста. Такой категорией, в которой скрещиваются семантические, эмоциональные, культурно-идеологические интенции художественного произведения, для Виноградова стало введенное им понятие «образ автора».

8

Вопрос об «авторе» литературного произведения, о некоей личности, организующей повествование, или – обратно – о произведении, строящем эту личность, активно обсуждался в отечественной и европейской критике и науке с начала XIX в. В одном из сохранившихся фрагментов готовившейся в начале 30-х годов книги «Образ автора в художественном произведении», где, очевидно, предполагался обзор истории проблемы, Виноградов писал: «О субъекте литературного произведения говорили многие, почти все, кто старался глубже понять формы словесного искусства, – Белинский, Шевырев, И. Киреевский, Гоголь, Тургенев, Л. Толстой, Достоевский, Ап. Григорьев, К. Леонтьев и другие, каждый в меру своей оригинальности проявлял особенный и притом острый философский, эстетический интерес к этому вопросу» [402].

Из этого списка особо следует выделить К. Леонтьева, который проблему соотношения точек зрения автора и рассказчика впервые связал с анализом выражения ее в собственно структуре повествования, что отразилось и в терминах («точка зрения рассказчика», «автор-наблюдатель», «авторский рассказ», «авторская речь» [403]).

Среди отечественных предшественников нельзя обминуть А. А. Потебню – одного из ценимых Виноградовым авторов, замечания которого о позиции наблюдателя и «точке зрения» [404] (возможно, первое терминологическое употребление понятия) Виноградов, несомненно, знал.

Из ближайших предшественников в европейской науке