Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

В работах этого времени Виноградов время от времени обращался к контексту самой литературы – тематике, идеологическим моментам в развитии литературных школ. Но постепенно главным внелитературным рядом, анализ связи которого с художественной словесностью Виноградов считал первоочередной задачей, стал «соседний» речевой ряд – общенациональный и литературный язык. Не установив соотношения с этой ближайшей и теснее всего связанной с литературой областью, он полагал невозможным обращаться к следующим, дальним рядам. Они же просматриваются через «общий язык», ибо его жанры и стили сложно соотнесены со всей духовной культурой общества. Необходимость изучения литературы в контексте истории литературного языка стала ощущаться Виноградовым все острее, и в книге «О художественной прозе» эта связь была поставлена во главу угла: все современные работы по исследованию художественного текста – Л. В. Щербы, А. М. Пешковского, Н. К. Пиксанова и других – рассматриваются и оцениваются прежде всего с этой точки зрения. «История литературы, понимаемая как история словесного искусства, – делался общий вывод, – строится на песке „стилистических” рассуждений и заметок в полном отрыве от истории русского литературного языка» (V, 66). И когда в ОЯХЛ, приведя эту автоцитату, Виноградов писал, что «проблемы изучения языка литературного произведения и языка писателя все органичнее связываются с задачей построения полной истории литературного языка» и что «необходимость расширения научно-исследовательских интересов в этом направлении становилась все более очевидной в конце 20-х годов, начале 30-х годов» (с. 40), то он прямо или подсознательно имел в виду прежде всего собственную научную эволюцию – очевиднее всего это было ему самому.

Но с тех самых пор, как литературный язык стал обязательным фоном и структурной основой описания языка художественной литературы в работах Виноградова, перед ним возник неизбежный вопрос об их соотношении. Вопрос разделения сфер встал и при изучении им самого литературного языка. И не был разрешен. Оценивая через двадцать лет свои очерки, Виноградов писал, что в них «понятие стиля литературного языка не было четко и резко отграничено от понятия индивидуально-художественного стиля писателя. Между тем вставленные в общее повествование о развитии русского литературного языка очерки стилей отдельных выдающихся писателей относятся в большей своей части скорее к истории русского литературного искусства, чем к истории русского литературного языка. Таковы, например, в книге В. В. Виноградова разделы главы «Язык Лермонтова», а также значительная часть разделов главы «Язык Гоголя и его значение в истории русской литературной речи XIX в.», краткий очерк, посвященный языку Л. Толстого [415]. Еще в докладе на Международном совещании славяноведов в Белграде в 1955 г. он говорил: «Во многих современных работах наблюдается тенденция к полному смешению и даже слиянию литературного языка с языком художественной литературы» [416]. В числе тех, кто «слитно» рассматривает эти дисциплины, Виноградов называл Г. О. Винокура [417]. За два года до смерти Виноградов констатировал с обычною для него как историка науки бескомпромиссностью: «Понятия „литературный язык” и „язык художественной литературы” недостаточно разграничены. Объемы этих понятий для разных исторических эпох не определены. Исторические формы взаимодействия между литературным языком и языком художественной литературы пока еще в деталях не установлены» [418]. Эти холодно-трезвые формулировки их автор относил к тому, кто больше всех сделал в изучении того и другого, – к себе самому. В числе тех, кто смешивал, оказались сами основатели отечественной науки о русском литературном языке. Причина, очевидно, не в недостаточной ясности мысли (в этом, например, никак нельзя упрекнуть Г. О. Винокура), но в некоторых особенностях самого объекта.

Прежде всего, понятия литературности и литературы были различными в разные эпохи – литература то почти совпадала с книжностью, то включала путешествия, мемуары, историю и т. п. Границы зыбки и внутри каждого времени (включая и XX век) – всегда существуют пограничные жанры. Кроме того, были эпохи, когда «язык литературы и общелитературный язык <…> сливались в одно неразличимое целое» [419]. В конце XVIII – начале XIX в. «проблемы художественной литературы и проблемы языка неразделимы для современников <…>. Художественная литература становится ареной борьбы, в ходе которой решаются кардинальные вопросы языкового развития» [420]. Правда, в другие эпохи пути их расходятся, но в какие именно – вопрос очень сложный. Г. О. Винокур считал, что в XVIII в. главные процессы формирования русского литературного языка были связаны со средним стилем и проходили, таким образом, за границами художественной литературы [421]. Виноградов это решительно оспаривал [422]. Однако сам он, например, считал, что во второй половине XIX в. язык художественной литературы утрачивает «организующее значение» в системе общелитературного языка [423]. Но это утверждение, получившее большое распространение, тоже можно оспорить. Литература продолжала влиять на литературный язык. Правда, ее значение было не в том, что «через язык художественной литературы осуществлялось активное освоение литературным языком лексико-фразеологических богатств просторечия, социально-профессиональных и территориальных диалектов», происходило «обогащение его стилевой системы, активное формирование индивидуальных стилей» [424]. Все перечисленное не специфично для второй половины века – эти же процессы шли на протяжении и всего предшествующего столетия. Дело было в качественном преобразовании языка художественной литературы.

В ней осуществляется новый синтез стихий литературного языка, пришедших в движение в 60-е годы XIX в. под воздействием естественных наук, новых философских течений и новой социальной ситуации и общей секуляризации культуры. Этот синтез имел два полюса. На одном был Л. Толстой, сделавший возможным включение в художественное повествование любой научной, философской, профессионально-технической лексики и организацию такого повествования на принципах «логического» построения речи (усложненный «нехудожественный» синтаксис), диктуемого не какими-либо нормами, но лишь внутренними задачами текста. Полярные тенденции свое завершенное воплощение нашли в творчестве Чехова. В его поэтике был осуществлен принцип равнодостойности изображения любых сфер и явлений действительности, «высоких» и «низких», «крупных» и «мелких», независимо от их внелитературного масштаба. Этот принцип вместе с невиданным разнообразием изображения лиц разных профессий, сословий и социальных прослоек в их речевом самовыражении предопределил исключительное богатство использования Чеховым разговорных и книжных речевых стилей. Но главное было не в самой этой изобильности. В отличие от шестидесятников, раннего Писемского, Лескова вся эта лексика давалась не в резкой стилистической маркированности, не выпячивалась над повествовательной поверхностью, но подгонялась «заподлицо» с нею. Чужое слово включается в чеховское повествование не только не в своем «сыром» виде, но и даже сплошь и рядом не в формах несобственно-прямой речи, образует своеобразный тонкий стилистический налет. Утверждается идея благозвучия, мелодики, гармонии речи, простоты и отчетливости («беллетристика должна укладываться сразу, в секунду») синтаксического выражения. Эти принципы организации текста оказали огромное влияние не только на язык русской художественной литературы, став одной из магистральных дорог русской прозы, но и на литературный язык в целом, поставив задачу простого,