Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

воспроизводится: иногда дается по 10–15 примеров без дальнейших уточнений особенностей и оттенков каждого. В этой книге столь же резко воплотилась и другая черта его научного изложения. Виноградовская мысль, явившись в тексте, дает затем в нем большие круги, распространяясь все шире, захватывая новый материал и повторяя в ином, часто сглаженном виде энергию первого всплеска. Мысль варьируется в разных главах книги; Виноградов стремится охарактеризовать объект со всех сторон, в том числе и с тех, которые выходят за рамки темы.

Обе эти черты могут создать ощущение обилия в его книгах «сырого» материала, иногда справедливое [453]. Но в большинстве случаев читатель, имеющий силы этот материал осмыслить без ежеминутного руководительства автора, убеждается, что эти цепи, серии примеров имеют внутреннюю логику, что цитаты дополняют, «окрашивают» друг друга, согласовываются, контрастируют – как кадры в киноленте. И, как при восприятии киномонтажа, нужно овладеть этим языком, этой логикой, что непросто, ибо для того надо познакомиться со всем более чем сорокатомным корпусом трудов ученого. Но упорный читатель оказывается вознагражден ощущением такой погруженности в эпоху, столь полного приобщения к ее краскам и голосам, какое редко дает составленный в наше время текст.

Есть авторы, которые о литературе и ее языке пишут очень просто. Но часто оказывается, что в результате исчезает сложность самого объекта, представленного в этих четких и ясных положениях. В метафизической сфере далеко не всякая мысль может быть выражена просто и недлинно; втискиванье ее в прокрустово ложе простоты-краткости чревато потерями. И те, кто не желает поступаться многообразием смысловых оттенков и обертонов, очень неохотно идут на всякую популяризацию. К ним принадлежал Виноградов. В популярном изложении он видел насильственное упрощение и примитивизм.

Как во всяком оригинальном явлении, в стиле Виноградова нет черт, свойственных другим стилям мышления и изложения. От него не надо требовать щербовской краткости, выразительной ясности А. С. Орлова, тыняновской логики, скафтымовского композиционного изящества, бахтинской метафизической внятности. Но мощный, с туманно обозначающимися берегами поток виноградовского повествования несет огромное количество мыслительного материала; он в состоянии поднять суда такого тоннажа, какие нечасто заплывают в филологические воды.

Литературный язык каждой эпохи закреплен в огромном количестве текстов. Исчерпывающее знакомство с этим корпусом – идеал недостижимый. Виноградов ощущал его как реальную цель. Журналы, альманахи, риторики, грамматики, словари, лечебники, военные уставы, сборники судебных речей и духовных сочинений, книги критических статей – короче, вся русская книжность XVIII–XIX вв. была в сфере его внимания, и сфера эта все расширялась. Думается, не будет преувеличением сказать, что в русских текстах Нового времени Виноградов был начитаннее, чем кто-либо другой.

Результатом этой начитанности было обилие в виноградовских сочинениях лингвистических характеристик, квалификаций, восходящих не к словарям и грамматикам, но непосредственно к многообразным контекстам, социально-речевому и стилистическому узусу времени, нигде, кроме самих текстов, не зафиксированному во всей полноте. Благодаря многосторонности своих интересов, тем и подходов всякую фразу, слово он видел не с какой-либо одной точки зрения, но со многих разом. Каждая отдельная квалификация находила свое место в специальных работах по поэтике, исторической лексикологии, синтаксису, морфологии (любопытна взаимодополняющая перекличка одних и тех же примеров в них), но в целом для Виноградова было не столь существенно, с какого конца начать, – важно было, чтоб слово до конца было осмыслено, понято, исчерпано. Эта стереоскопичность ви́дения слова вместе со знанием большого количества реальных контекстов его бытования давала и еще более важный, хотя и не так явно обнаруживающий себя результат. Она давала ученому не только знание об изолированных единицах языка, но и внутреннее понимание еще не описанных законов организации целостных контекстов русской речи – законов, связанных, с одной стороны, с нижними ярусами системы языка и, с другой, с верхними, восходящими к особенностям национального сознания. Это понимание-ощущение не всегда эксплицируется, но постоянно чувствуется как некая непременная подоснова в работах Виноградова на любую тему – от морфологии до истории литературы. Особенно ярко она выявлялась в не скованных письменным жанром его устных анализах – лекциях, консультациях, беседах и других подобных текстах, – зафиксированных лишь в небольшой своей части.

Страстное тяготение к исчерпывающей историко-эмпирической индукции, стремление дать возможно большее число параллелей, откликов, отзвуков, оценок, мнений – первое, что делает виноградовский текст существенно сложным. Однако читатель терпеливый получает не общий контур мысли, но детальный ее слепок, сохранивший все изгибы того материала, который она облекала. Такой читатель заметит, что в «свернутом» виде виноградовская мысль теряет нечто очень для нее существенное.

Но, разумеется, сложность эта объясняется не одною мобильностью историко-литературного и лингвистического материала, размещенного на единице повествовательной площади.

Созерцая слово, он видел его во всей его метафизической и стилистической многосмысленности, в лабиринте скрещений исторических, культурных, семантических интенций. И стремление всегда, во всякий момент повествования в каждой фразе запечатлеть и утвердить эту многопланность приводило к тому трудному стилю, который не воспринимается «враз, в секунду», но зато не только дает мыслительный результат, но и заставляет проходить вместе с автором все этапы его размышлений. Это тот стиль, которым писали его современники – И. А. Ильин, А. Ф. Лосев, Н. О. Лосский, Ю. Н. Тынянов, Г. Г. Шпет, Б. М. Энгельгардт. «Туманен» и «невнятен» такой стиль лишь не желающему сделать должного интеллектуального усилия, чтоб внять ему.

Но этими качествами манера его не исчерпывается. Виноградов глубоко знал стили литературных школ и направлений разных эпох и многие краски оттуда взял. Он с удовольствием употреблял высокие архаизмы («Сквозь призмы мнимых воскресителей угасших литературных традиций созерцаются ими древние лики»), не гнушался низким словом литературных «физиологий» («скользили по поверхности натуральной поэтики и „ковыряли”, выражаясь натуральным слогом, те места ее, которые им казались особенно злокачественными»), прибегал к слову прямому и резкому («обречена на упрощенный схематизм, граничащий с историко-литературной ложью»), к неожиданным в таком контексте сравнениям и стихотворным цитатам («Как вдовы преданные „перебирают мужнины слова”, так они тогда бьются в тисках немногих образов и воплощающих их формул словесных…»), мог употребить оборот в стиле и ключе исследуемого автора («Уходя в далекое прошлое, окутываясь его туманами в разных частях, он все же блещет, как чудесный мираж» – о Гоголе) и внедрить в историческое повествование эмоциональный эпитет или образ: «За Востоковым идут его медлительные эпигоны»; «Лишь одиноко стояли синтаксические вехи, водруженные Потебней»; «…риторика является тем резервуаром, из которого черпает свою теоретическую воду пиитика». Столкновение научного термина и образа совершенно иной стилистической сферы («Макар Девушкин в сюжетах своих новелл и в приемах художественного воплощения натуры следовал поэтике натурализма, лишь обвевая ее сентиментальным дыханием») было его излюбленным приемом. Ирония и языковая игра, в том числе и каламбурное обыгрыванье термина («Смотря в