Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

собрал таких крупнейших ученых старшего поколения, как В. Н. Перетц, Ф. Ф. Зелинский, И. Ю. Крачковский, В. М. Алексеев, и блестящую молодую когорту в составе В. М. Жирмунского, Б. В. Томашевского, Г. А. Гуковского, С. Д. Балухатого, С. И. Бернштейна. Заканчивался бурный период летучих опоязовских брошюр, и в институт пришли В. Б. Шкловский, Б. М. Эйхенбаум, Ю. Н. Тынянов (их коллега по разряду – Б. М. Энгельгардт – уже писал книгу «Формальный метод в истории литературы»). Если, используя прием К. Чуковского, представить, что во время одного из их заседаний обвалился бы потолок [377], то отечественная филология не имела бы ни «Архаистов и новаторов», ни «Литературы», ни книги «О стихе», ни «Стиля Пушкина».

Особенностью работы ГИИИ была строго действовавшая система докладов и диспутов; в качестве докладчиков и диспутантов часто выступали гости (почетными членами ГИИИ по отделу словесных искусств были О. Вальцель, Ф. Саран, Э. Сиверс). Все работы, изданные институтом, прошли через обсуждение на заседаниях. В виде докладов были прочитаны работы первого декана факультета В. М. Жирмунского «Задачи поэтики» (на открытии факультета) и его «История рифмы»; на заседаниях докладывались основные положения книги Ю. Н. Тынянова «Проблема стихотворного языка», Б. М. Эйхенбаума – «Мелодика стиха», главные работы по стиху Б. В. Томашевского, «Лингвистический анализ стихотворения Пушкина „Воспоминание” Л. В. Щербы, изыскания С. Д. Балухатого в области драматургии Чехова и др.

Основные положения всех работ Виноградова этого периода также были доложены им на заседаниях в институте, и большинство из них институтом же были изданы: книги – «Этюды о стиле Гоголя» (1926) и «Эволюция русского натурализма» (1929), важнейшие теоретические статьи – «Проблема сказа в стилистике» (1926) и «К построению теории поэтического языка» (1927).

2

Проблематика и задачи ГИИИ были чрезвычайно близки собственным филологическим устремлениям Виноградова.

Свою работу в науке он начал в двух направлениях – как историк религиозных движений и как историк языка. Первая его монография, опубликованная (частично) в 1917 г., была посвящена одной из важнейших проблем русского раскола [378]; вторая, выполненная в качестве магистерской диссертации под руководством академика А. А. Шахматова, – исторической фонетике (1919).

Однако ни то ни другое «академическое» направление не стало главным для его последующих научных занятий (хотя оба и оказались для них, очевидно, влиятельными). В первый же год по завершении диссертации он обращается к области иной – к поэтике.

На Западе возникновение поэтики в ее современном понимании относится к началу XX в. и своим первоначальным импульсом обязано искусствознанию, где широкие формальные штудии начались гораздо раньше. Работы Флешенберга, Штриха, Вальцеля были бы невозможны до Фидлера, Гильдебранда, Вельфлина. В России после грандиозных, но незавершенных построений Потебни и Веселовского вопросы поэтики попали в сферу журнальной критики – сначала символистской, затем околофутуристской. К 20-м годам самой активной – и вызывавшей наибольшие споры – была формальная школа. Все сколь-нибудь значительные направления в изучении литературы – индивидуальные или групповые – соотносились с нею, соглашаясь, принимая частично, полемизируя, отрицая полностью или частично.

Влияние формальной школы на раннего Виноградова усматривается в проявлении общего его подхода к литературе как имманентному ряду, усвоении некоторых терминов и понятий (ставших, впрочем, скоро – особенно после выхода первого издания книги Б. Томашевского «Теория литературы. Поэтика». Л., 1925 – общим достоянием) – таких, как «канонизация», «мотивировка», «доминанта». На изучение Виноградовым различных форм повествовательного сказа воздействие оказала известная статья Б. Эйхенбаума «Как сделана „Шинель” Гоголя» (1919) [379].

Вместе с тем это влияние нельзя преувеличивать. Виноградов шел рядом, самостоятельно нацеленный на те же проблемы; обращаясь к тем же источникам – немецкому искусствознанию и поэтике начала XX в., Соссюру, Бодуэну де Куртенэ, – он приходил к сходным решениям. Но круг его лингвистических учителей был шире – его образовывали и А. Потебня, и А. Шахматов, и А. Соболевский, и С. Карцевский и Л. Щерба, не говоря уж о многих – иногда неожиданных – именах второго ряда русской филологической науки.

Именно в этом кругу историков языка и культуры Виноградов воспринял тот напряженный историзм, который до конца станет основой его научного метода во всех сферах его филологических устремлений. В воспоминаниях конца 60-х годов, определяя свое место среди направлений и группировок литературной науки 20-х годов, Виноградов, в частности, говорил: историзм – «это, между прочим, то, что отдаляло меня от всех групп» [380]. И его первые упреки формалистам были – в небрежении исторической перспективой при рассмотрении явлений литературы, во внеисторическом субъективизме. Главный недостаток центрального опоязовского понятия «прием» он видел прежде всего в опасности «стать внеисторической отвлеченной нормой» (II, 52). Высоко ставя статью Эйхенбаума о «Шинели», Виноградов, однако, добавляет: «Б. М. Эйхенбаум не оценил исторической остроты художественного замысла переработанной „Шинели”» («Школа сентиментального натурализма», II, 159). Через сорок лет, говоря, что работы Тынянова о Пушкине открыли «широкие <…> перспективы литературной науки», Виноградов при этом не может не отметить неполноту исторической картины, приводящую, по его мнению, к односторонности: «Исследование Тынянова „Архаисты и Пушкин” не дает полной картины истории пушкинской поэзии за первые три десятилетия XIX в. <…> Этот вопрос до сих пор еще во всем своем объеме и исторической сложности не исследован» [381].

Этот же упрек Виноградов предъявляет современным исследователям поэтической речи, опирающимся на работы 20-х годов: «Необходимо твердо помнить, что поэтическая речь (так же как и все другие категории в области словесного творчества) – категория историческая <…>. В настоящее время сущность и структура поэтического языка или поэтической речи обычно изучаются и объясняются в статическом и внеисторическом плане» [382].

Существеннейшим отличием позиции Виноградова от позиций и от самого научного стиля формальной школы (и это, несомненно, связано с началом его научной биографии) было отсутствие у него того позитивистского отрицания общих философско-эстетических подходов, которое составляло важную часть теоретической платформы ОПОЯЗа; метафизические построения А. Потебни, К. Фосслера, А. Шопенгауэра, Б. Кроче были объектом пристальнейшего его внимания, как и работы его коллег и соотечественников – Б. Энгельгардта, Г. Шпета, Т. Райнова, М. Бахтина. Оценивая впоследствии работы участников ОПОЯЗа, Виноградов сочувственно цитировал Вяч. Иванова, считавшего невозможным построение поэтики в рамках формальной школы именно из-за отсутствия историко-философских предпосылок: «…самая тщательная и остроумная разработка словесного материала, достаточного для освещения лишь отдельных частных явлений в жизни слова при отсутствии как философского анализа их, так и исторической перспективы, не оправдывает притязания заложить основы новой, «научной», точнее – эмпирической, поэтики» [383].

3

Первыми работами Виноградова по поэтике русской литературы были его статьи о Гоголе и другом любимейшем с юных лет писателе – Достоевском. Первый доклад о Гоголе был сделан им осенью 1920 г. в Русском библиологическом обществе, членом которого Виноградов являлся, принимая активное участие в его работе и его изданиях, опубликовав там несколько рецензий – на книги В. Жирмунского, Ю. Тынянова и др. Вскоре появились статьи о сюжете и композиции повести Гоголя «Нос» (1921), о «Двойнике» (1922) и «Бедных людях» (1924) Достоевского, о