Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

Этот стиль тесно сращен с его методом введения материала – разнородного и неожиданного. Не будем гадать, что здесь определило что. Отметим только, что проза Шкловского расширила представления о типах связей между единицами повествования, о возможности введения в гуманитарный текст сведений из самых разных отраслей знания. В его работах, посвященных литературе, можно прочесть об устройстве ротативного двигателя, о миграции крыс, о теории продажи галстуков, о том, как мочат кожи, что «из старых фрегатов делали мебель» и «в старой Англии даже знали, из какого боевого корабля сделано кресло», что «органические вещества не выдерживают сложной химической обработки», о методах случки лошадей («это очень неприлично, но без этого лошадей не было бы»), о том, что «есть лен-кудряш и лен-долгунец, кудряш на волокно не идет», что в середине корпуса океанского парохода есть место, где «клепаному металлу стенок дается свобода, возможность двигаться листу на лист. Чрезмерная жесткость разломила бы тело парохода».

В науке нередко используется методика аналогий – перенесения в свою сферу подходящих закономерностей, найденных в соседней. Или даже не в соседней, что происходит, например, при использовании в изучении искусства законов биологии, техники, кибернетики. Такой способ сильно облегчает работу (предлагает готовый угол зрения и понятийный аппарат) и часто дает успешные результаты. Правда, фундаментальные открытия делаются, как правило, все же внутри данной науки: квантовая механика или расшифровка генетического кода – победы самой физики и биологии, рожденные из глубокого проникновения в специфику именно данного объекта. Шкловский знал опасность аналогий: «Самый бульварный, плохого Тверского бульвара, способ мышления – это мышление по аналогии» (ГС, с. 297) – «по аналогии вода от охлаждения сжимается» (ГС, с. 287). Ему аналогии нужны были как материал для сравнений. Для сути его мышления они нехарактерны. Напротив, одною из главных особенностей мышления Шкловского изначально было стремление подойти к явлениям искусства, исходя из их собственной внутренней природы. Это уже потом им найденные категории (остранение, автоматизация) переносили в другие области (в теорию информации).

Пафос спецификации оказался важным для развития мировой науки об искусстве. Сейчас трудно удивить кого-либо требованием рассматривать литературу в ее собственных категориях. Но это требование когда-то надо было сформулировать.

Теоретические положения, выдвинутые Шкловским, несмотря на свою крайность (а может быть, и вследствие ее), оказались чрезвычайно полезными и для конкретных исторических исследований литературы. Роль теории в накоплении фактического материала Шкловский и его соратники понимали очень хорошо. «Колоссальный материал прошлого, лежащий в документах и разного рода мемуарах, – писал Б. Эйхенбаум, – только частично попадает на страницы истории (и не всегда один и тот же), поскольку теория не дает право и возможность ввести в систему часть его под тем или другим смысловым знаком. Вне теории нет и исторической системы, потому что нет принципа для отбора и осмысления фактов» [373]. Эту точку зрения решительно подтверждает современное науковедение: «Наблюдение всегда является наблюдением в свете теории» [374]. Остались факты, с помощью теорий формалистов добытые и без них из исторических запасников вряд ли бы востребованные.

В 20-е годы Шкловский работал в кругу своих блестящих современников, таких как В. В. Виноградов, Г. О. Винокур, Г. А. Гуковский, В. М. Жирмунский, Б. В. Томашевский, Ю. Н. Тынянов, Б. М. Эйхенбаум (М. М. Бахтин, А. Ф. Лосев, А. П. Скафтымов, Г. Г. Шпет, Б. М. Энгельгардт – это был другой круг). Но даже на фоне этих имен, каждое из которых – веха в науке, Шкловский выделялся по количеству идей совершенно новых, еще не бывших.

Есть явления, про которые нельзя сказать: направление, течение, авангард, традиция, хотя формально они куда-нибудь и примыкают. Это бывает в тех случаях, когда возникает новый тип ви́дения, мышления, новый язык. Феномен Шкловского принадлежит к таким именно явлениям.

1988

В. В. Виноградов и его теория поэтики

1

Виктор Владимирович Виноградов (1895–1969) родился в Зарайске. По окончании Рязанской духовной семинарии, давшей ему основательную подготовку в области церковнославянского языка и литературы, он приезжает в Петроград и продолжает образование сразу в двух учебных заведениях. «Высшее образование, – писал он в автобиографии, датированной 25 октября 1924 г., – получил в историко-филологическом и археологическом институтах. Конференцией историко-филологического института был оставлен в нем для подготовки к профессорскому званию по кафедре истории русского языка и народной словесности с 1918 г., но через год, по предложению А. А. Шахматова и Н. М. Каринского, был выбран на ту же должность при Петроградском университете. Советом археологического института удостоен золотой медали за сочинение „О языке и орфографии ‘Жития Саввы’ по пергаменной рукописи XIII в.” и вслед по окончании этого института единогласно избран ассистентом по кафедре славяно-русской палеографии. С 1919 г. состоял преподавателем 1-го (бывшего женского) педагогического института по истории русского языка и по методике его преподавания. В 1920 г. выбран профессором археологического института по кафедре истории русского языка. С 1921 г. состою преподавателем Петроградского (ранее Ленинград, ныне Санкт-Петербург) государственного университета» (II, 465) [375].

Но главная научная деятельность Виноградова 20-х годов была связана с разрядом словесных искусств Государственного института истории искусств (ГИИИ) в Петрограде, где он состоял сначала (с осени 1921 г.) научным сотрудником 1-го разряда, затем был избран действительным членом, а с осени 1925 г. и до 1929 г. был председателем секции художественной речи института.

Разряд словесных искусств Государственного (ранее – Российского) института истории искусств, существовавшего с 1912 г., был открыт в ноябре 1920 г. Этот отдел и вскоре организованное при нем Общество изучения художественной словесности были вполне оригинальными образованиями в истории русской филологической науки. Отдел с самого начала мыслился как особое учреждение, со своими специфическими задачами. В «Объяснительной записке» к проекту нового факультета говорилось: «До сих пор изучение литературных памятников страдало от беспринципного эклектизма методов: поэтическое произведение рассматривалось то как материал для мировоззрения, то как культурно-исторический фактор и т. п. Благодаря такому подчинению науки о литературе внеположным задачам и методам других наук (философии, психологии, истории духовной культуры) оставалась неясной самостоятельная задача истории литературы как науки, ее особый метод и тем самым ее право на свое отдельное место в ряду других научных дисциплин. Новейшие работы по методологии показали, что, соответственно особому характеру изучения предмета (литературного произведения) как объекта эстетического, метод истории литературы должен быть методом историко-эстетическим, т. е. история литературы должна строиться по тем же принципам, как и другие отделы истории искусств <…>. Институт искусств, согласно своей особой задаче, должен подходить к литературе как к словесному искусству. Предметом изучения являются здесь, как и на других факультетах института, художественные (в данном случае – поэтические) приемы в их историческом развитии и история художественного, поэтического стиля как замкнутого единства или системы художественных приемов» [376].

Отдел словесных искусств стал своего рода колыбелью новейшей теоретической поэтики в отечественной науке. Он