Между Навью и Явью - Евгения Владимировна Потапова

— Угу.

— Низя, — погрозила ему малышка.

— Я не представляю, как вы тут живете. Это же кошмар какой-то: болотники, какие-то кикиморы, рыскающие по деревне, и Захар этот жуткий. Вроде двадцать первый век на дворе, а тут страшные сказки. Еще и в ФАП мы сегодня с Семеном ходили, а там полная разруха и крысы с пупсами в зубах бегают, и черная плесень по стенам ползет, и на кресле какая-то старуха сидит и беззубым ртом смеется.

— Не ври, не было никакой старухи, — рядом появился Афоня. — Смотрите, на него, на полу лежит, весь разнюнился, как девка красная. Да наша девка посильней тебя будет, и не лежит, и не плачет.

— А ты еще кто?

— Дед Пихто, — сердито огрызнулся домовой. — Кто надо я, живу я здесь, а ты мне всю благодать в доме портишь, злыдней привлекаешь. И вообще, не лежи на спине, а то швы разойдутся.

— Это что, домовой? — показал пальцем Юра на маленького мужичка.

— Нехорошо в людей пальцем тыкать, — сделала ему замечание Люба.

— Я нелюдь, но мне приятно, что ты за меня заступаешься, — кивнул Афоня.

Вдруг кто-то снизу в пол принялся усиленно шкрябаться.

— А вот это уже не к добру, — нахмурился домовой. — Люба, быстро за солью и полынью, да и ты тоже не лежи тут колодой, шевели задними ногами. Сейчас нужно все полы солью усыпать и разложить везде полынь.

Люба вытащила из сеней ведро с солью и охапку полынных веников.

— Любашка, подкинь дровишек в печку, пусть им жарко станет.

Она стала подкладывать чурочки в топку, а Юра с Верочкой и Афоней принялись посыпать солью. Кто-то принялся усиленно долбить в пол, а затем побежал по чердаку. На голову посыпалась штукатурка. Дом заходил ходуном, заохал, застонал, во все окна кто-то затарабанил. Юрка с ужасом наблюдал за происходящим.

— На, выпей, — сунула ему в руки Люба чашку со снотворными травами.

— Что это? — спросил он.

— Это успокоительное, — сказала она.

— Точно? Что-то пахнет как-то странно.

Люба понюхала содержимое стакана.

— Это валерьяна и пустырник. Они всегда так пахнут неприятно, — успокоила она его.

— Да? — Юра посмотрел на нее с недоверием.

— Хочешь, я глотну из этого стакана, если ты мне не веришь? Травить я тебя не собираюсь.

— Да кто вас знает, — проворчал он. — Вдруг нальешь мне какого-нибудь зелья, а потом отправишь в качестве жертвы болотникам или тем, кто под окном буянит.

— А это мысль, — она показала белые ровные зубы и громко засмеялась.

За стенами, под полом и над головой сразу стало тихо.

— А оказывается, они не любят громкий смех, — удивленно сказал Афоня. — Хотя чего уж говорить, они его никогда и не слышали. Вот и притихли, не поймут ничего. А ты своим нытьем только им радость доставляешь и удовольствие.

Домовой строго посмотрел на Юру.

— Не нуди, и шрам твой быстро заживет.

— Улетай на крыльях ветра ты в край родной, родная песня наша, — вдруг запела Люба.

Домовой с Юркой сразу притихли и стали слушать, как поет Любаша.

— Не голос, а чистый мед, — тихонько прошептал Афоня.

И с той стороны, видать, слушали песню и не шумели. Так Люба и пела всю ночь, то одну арию, то песню, то частушки. Юра и Верочка уснули прямо на полу среди соли и полыни, а домовушка так и сидел за столом, подперев кулачком мордочку.

— Эх, какой талант, какой талант, — причмокивал он. — Как из радио.

Периодически Любаша подходила к окну и проверяла, горит ли фитиль у фонаря или нет. При свете луны она видела, что напротив дома сидит какая-то странная нечисть и завороженно смотрит, то ли на фонарик, то ли на окна, то ли слушает Любины песни. Под утро голос у нее уже был не таким громким и звонким, а глаза слипались. Спас ее горластый петух, который принялся возвещать на всю округу, что встает солнышко.

Тени под окнами рассеялись, и Люба рухнула на кровать.

— Ты бы голубушка, яичко сырое с тепленьким молочком и медом попила, — заботливо сказал ей Афоня.

— Сил нет, — помотала она головой. — А ведь еще корову доить.

— Аглая подоит, не переживай, сейчас я принесу тебе молочка.

Домовой притащил молоко с медом и заставил всё выпить.

— А теперь спи, на следующую ночь тебе надо быть во всеоружии, — сказал он.

— Следующую ночь? — удивленно спросила она.

— Угу, три ночи ее бабушка будет выводить.

— Обалдеть, — тихо прошептала Люба, — Так они всем царством на мой концерт придут.

— Так у тебя голосок, как у жар-птицы — заслушаешься, — улыбнулся Афоня. — Я такого голоса даже на пластинках не слышал.

— Ага, — кивнула Люба и тут же вырубилась.

Проснулась от того, что кто-то шумит на кухне. Баба Надя на кого-то ругалась.

— Ты зачем полы подмел? — выговаривала она. — В чужом доме полы мести — к болезни. Все на себя собрал. Вот глуподырый.

— Так мы же здесь все солью усыпали и какой-то травой, — парировал Юра.

— Вот бы и лежало себе, не мешало.

— Так ребенок по полу ходит, всё в рот тянет.

— Попробовала соль с полынькой, да выплюнула. Верочка у нас умная девочка, не то что некоторые.

Люба прошла на кухню.

— Проснулась наша красавица, — обрадовалась бабушка. — Ты же моя умничка, я же на твой голосочек и на твой огонечек выходила из темноты.

— Не нашли девочку? — спросила Люба.

— Почти нашла, да вот только следы от нее остались, но и это очень хорошо, завтра еще глубже придется зайти.

— Только вот петь я уже так не смогу.

— С тебя никто ничего и не требует, — покачала головой баба Надя. — Благодарю тебя и за сегодняшнюю ночь.

У Юры зазвонил телефон.

— Афоня мне его отдал сегодня утром, — сказал он.

— Я же ему говорила, чтобы носа не казал, — неодобрительно посмотрела баба Надя.

— Так он к нам злыдней зазывал, вот и пришлось его маленечко охолонить, — насупился Афоня.

— Угу, поленом по голове.

Юра потер шишку. Телефон