«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

с оказией – человек едет в Казань, обещал там бросить в ящик. Надеюсь, дойдет до тебя. В письме этом подробно описывал тебе изменения, произошедшие в моей судьбе: отъезд мой из Куйбышева откладывается месяца на 2 в связи с поручением редактора писать повесть для нашей газеты. Работать буду совместно с Габриловичем. Начинаю искать комнату. День и ночь ношусь с мечтой вызвать тебя сюда. Знаю, что это неразумно, но, ей-богу, до того стосковался по тебе, что не до разума. Но для твоей поездки нужно 2 вещи – получить комнату и добиться вызова для тебя. Второе сделать не так сложно, а вот комнату получить – это проблема нелегкая. Мое ясное солнышко, пишу тебе письмо за письмом – получаешь ли хоть что-нибудь? От тебя ни слова за все время. Как ты? Что ты? Здоровье твое, настроение, что делаешь? Ужасно это, быть так недалеко и ничего не знать о тебе. Ох, неужели ни один чистополец не соберется в Куйбышев и не привезет мне хоть самую малую весточку о тебе, моя милая и хорошая. Здорова ли ты? С кем встречаешься? Не тоскуй, моя родная, поддерживай в себе бодрость духовную, это очень важно. Слышишь, Люсек?

Что рассказать тебе. Я работаю, материальные дела мои к концу месяца выправятся – смогу послать тебе денег тогда, чтобы поддержать твой тощий бюджет, моя бедненькая. Получил ли для тебя что-нибудь Хесин?

Мне тут выдали роскошный белый полушубок, вернее, шубу – теплую, как 2 печки, и пару хороших валенок. Теперь все наше семейство в валенках. Одет я так тепло, что в любой мороз к тебе дойду пешком. Ох, если б только позволили мне, я бы сию минуту вышел бы и пешком пошел бы к тебе, моя радость. И кажется бы, не присел ни разу, лишь бы дойти скорей. Но, увы, никто мне не позволит это сделать.

О Мугуеве писал тебе, пока ничего нового о нем нет. Как только что-нибудь узнаю, напишу.

Солнышко мое, как же ты живешь там? Здорова ли ты? Как сердечко твое?

Помни, что люблю тебя больше жизни, и пусть эта любовь поддерживает твою бодрость.

Вчера был радостный день – узнали о победе под Ростовом. Это известие придало всем бодрость и уверенность.

Что поделывает Семен Григорьевич, Письменный, Мунблит – собираются ли на заработки сюда? Привет им от меня.

Как живут, учатся Миша и Федя? Здоровы ли? Поступил ли Миша на шоферские курсы? Имеешь ли письма от кого-нибудь из сестер, от мамы своей, Ж〈енни〉 Ген〈риховны〉? Тысячу вопросов хочется задать тебе, да что толку, когда письма не доходят. Вот уж заехали в Чистополь этот, выбрал для вас Союз место. Хоть и спокойное и богатое, да трудно добраться.

Вчера был у Марьи Михайловны, она очень мила и гостеприимна. Мне приятно с ней разговаривать, она тоже все время вздыхает о Чистополе.

Ночую я пока в комнате у Жени Габриловича, а он, в свою очередь, получил комнату у Эренбургов. Они очень милые люди, относятся ко мне хорошо. Кровати у меня нет, сплю на полу, укрываюсь своим роскошным полушубком. Все время отрываются у меня пуговицы, петли, пришиваю их с грехом пополам. Терплю бедствие из-за отсутствия носовых платков. Ну вот, поболтал с тобой, моя радость. Через денек снова напишу тебе.

Повторяю, одна у меня в жизни мечта – видеть тебя, радоваться на тебя, чувствовать тебя возле себя.

Целую твои руки, глаза, пальцы, солнышко мое родное.

Твой Вася.

2 декабря 41 г.

54

Губер – Гроссману 2 декабря 1941, [Чистополь]

2. XII.41 г.

Сейчас, Васенька, пришла от Федина[473]. Он был два раза у меня, но не застал. «Несколько печальных дней» ему очень понравились, но говорит, что ему эта [вещь] очень острая и печатать в журнале ее не советует, если же будет у них сборник, то можно будет напечатать. Сейчас отнесу пьесу[474] Леонову, он прочтет и, если найдут ее подходящей к времени, – направят в несколько городов для постановки. Видишь, я занялась твоими делами. Была у Хесина, у него еще нет ответа от вахтанговцев и Гослита. Я тебе уже писала, что Литфонд требует с меня 1440 р. за детей. Я внесла 200. Что делать дальше? Уплатить им, когда Гослит переведет деньги?

Видела Шкапского, он говорит, что Мария Михайловна ему пишет, что поморозили вы ноги. Почему, Васюня, ты ничего об этом не написал? И опять уезжаешь ты, неизвестно, когда я получу от тебя весточку. У меня лежат для тебя варежки и носки, а ты, бедный, мерзнешь. Такая дура была я, что не заставила тебя взять валенки. Васенька, солнышко мое, берегись. Одевайся потеплей.

Почему ты не направил Семена Осиповича из Куйбышева в Чистополь? Здесь ему было бы лучше. Мне так хочется знать все о тебе, а ты ничего не пишешь. Я тебе уже писала, что доктор ничего серьезного у меня с сердцем не нашел, говорит, что задыхаюсь я от нервов. Что все у меня нервное. Правда, не очень я ей верю, но все же, если так уж плохо было с сердцем, она что-нибудь да услышала. Вот схожу еще к глазнику и гинекологу и еще к другому по внутренним и напишу тебе. Дети тебе кланяются. Миша учится на шоферских курсах и горюет, что нет ему 16 лет и пока не дадут ему прав. Сейчас пойду к Письменным, узнаю адрес Половского[475] и передам с ним тебе письмо. Кланяется тебе Мунблит.

Жить буду, Васенька, надеждой, что скоро приедешь ты. Если бы ее не было, я совсем бы захирела. Васенька, счастье мое, сделай все, чтобы приехать поскорей. Так тоскливо без тебя.

Целую,

Люся.

Родной мой, была у глазника и гинеколога. Глазник сказал, что все у меня нервное. Гинеколог – что я здоровая женщина. Словом, комиссия сорвалась. Твоя жена оказалась здоровой женщиной.

55

Гроссман – Губер 3 декабря [1941, Куйбышев]

3 дек.

Милая моя, написал тебе, что остаюсь в Куйбышеве, и в тот же день все изменилось – пришло мне новое распоряжение – выехать в командировку на полтора месяца. Должен был сегодня полететь, да не пошел самолет, вероятно, улечу завтра. Очень возможно, что мои письма не будут доходить к тебе, т. к. почта плохо работает. Ты, ради бога, не волнуйся, все будет в порядке.

Идея написания повести редактором не оставлена, он обещал после командировки вызвать меня и Габриловича и засадить за эту работу в Куйбышеве. Тогда, надеюсь, мы с тобой увидимся, мое ясное и дорогое солнышко.

Береги свое сердечко, любимая моя!

Поцелуй