Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

родителей, голь перекатная. Ни солидного чина, ни состояния, только благородное происхождение от венгерско-польского дворянского рода Колонтари. Его отец, к тому же, был когда-то сослан в Сибирь за причастность к польскому восстанию и после отбытия ссылки проживал на Кавказе.

О браке не может быть и речи! Шурочку уговаривали одуматься, Владимиру отказали от дома… Но генеральская дочь не зря читала романы Тургенева. Два года прошло в глухой семейной борьбе, и, в конце концов, родительское благословение было получено, а вместе с ним и солидное приданое. В апреле 1893 года, скоро после пасхи, состоялась свадьба. Шура Домонтович сделалась замужней дамой Александрой Коллонтай. А через год – матерью прехорошенького мальчика Миши, продолжателя славного рода.

Жизнь складывается прекрасно. Значит, надобно эту жизнь беспощадно сломать. Решимость созревала постепенно. Все-таки нелегко решиться разрушить блаженство любимого мужа, лишить покоя и сна любящих родителей. Для этого надо чем-то увлечься. Александра Коллонтай увлеклась марксизмом.

Марксизм тогда входил в моду среди благовоспитанной интеллигенции. Марксизмом увлекались будущие заклятые враги пролетарской революции: Петр Струве, Николай Бердяев (опять-таки, дворяне, мальчики из хороших семей). Знакомство Александры с марксизмом было следствием ее напряженных поисков выхода из круга благополучно-скучной семейной жизни. Через бывшую свою домашнюю учительницу Марию Страхову (конечно, женщину «передовых», то есть социалистических убеждений) она включается в работу Подвижного музея учебных пособий. Эта общественная организация преследовала благую цель: сбор и распространение наглядных пособий для народных училищ. Прекрасная точка приложения сил для молодой скучающей аристократки. Но в России устроено так: всякая живая общественная инициатива вынуждена осуществляться в глухой борьбе с ленивой и подозрительной государственной властью. Общественные организации, даже самые невинные, обречены вбирать в себя политически оппозиционный элемент. В работе Подвижного музея участвовали Генрих Графтио, Надежда Крупская, Елена Стасова – эти имена станут знаменитыми в революционной России. Коллонтай особенно сдружилась со Стасовой, и это не удивительно: Елена Дмитриевна – человек того же дворянско-интеллигентского круга, что и Александра Михайловна: дочь маститого адвоката Дмитрия Стасова, племянница знаменитого публициста и критика Владимира Стасова, внучка архитектора Василия Стасова. Она ввела Коллонтай в стан складывающейся российской социал-демократии.

В отличие от Струве, Бердяева и многих иных легальных марксистов и социал-демократических доктринеров Александра Коллонтай восприняла учение о социальной революции не отвлеченно-теоретически, а по-женски практически. В своих воспоминаниях (по-советски отредактированных, но в некоторых эпизодах искренних) она пишет о том, как с мужем и друзьями поехала в Нарву в 1896 году. Ради любопытства решила посетить крупнейшую фабрику города – Кренгольмскую мануфактуру и общежитие рабочих.

Из мемуарного очерка Александры Коллонтай «Годы юности»:

«На полу среди нар играли, лежали, спали или дрались и плакали маленькие дети под присмотром шестилетней няни. Я обратила внимание на маленького мальчика одного возраста с моим сыном, который лежал очень неподвижно. Когда я нагнулась, чтобы рассмотреть, что с ним, я с ужасом убедилась, что ребенок мертв. Маленький покойник среди живых, играющих детей… На мой вопрос, что это значит, шестилетняя няня ответила:

– С ними это бывает, что они помирают среди дня. В шесть часов тетя придет и его уберет»[191].

«Одного возраста с моим сыном…»

«С ними это бывает…»

Все долгие поиски своего особенного пути, самоутверждения, жизненного служения сфокусировались в одном видении: маленький мертвец на грязном полу общей комнаты душного, полутемного барака. И вокруг него возятся, кричат, играют похожие на него маленькие живые мертвецы. Сложилось ясное сознание: так жить нельзя. Общество, которое устроено так, – не имеет права на существование. Его надо переделать. Этой цели надо посвятить себя целиком.

Если бы Шурочка Коллонтай росла и воспитывалась в той среде, где горела бы хоть искорка живой веры в Бога, она, возможно, стала бы монахиней-подвижницей, сестрой милосердия, создательницей приютов и больниц – русским прообразом матери Терезы. Но в сформировавшем ее интеллигентном дворянском мире вера в Бога считалась глупостью и мракобесием, а идолом, которому поклонялись, была идея прогресса. Оставался один путь: радикальное социальное переустройство мира на прогрессивной основе. Революция.

И Коллонтай уходит в революцию.

IV. Цена человека

В 1916 году в издательстве «Жизнь и знание», руководимом нашим знакомцем В. Д. Бонч-Бруевичем, вышла книга Александры Коллонтай «Общество и материнство». Обширное, профессионально выполненное социологическое исследование. Если внимательно прочитать его, станет отчасти понятно, почему в России революция приобрела такой катастрофический размах и характер.

Вот некоторые бесстрастно-объективные данные из этой книги.

Смертность среди детей до одного года в 1901–1908 годах в России составила 27,2 случая на 100 рождений. По этому показателю (как, впрочем, и по рождаемости) Россия занимала первое место в Европе, в разы превосходя весьма в те времена неблагополучные Англию, Францию, Германию, опережая вовсе темные Румынию, Болгарию, Сербию. В этой черной статистике лидировали не имперские окраины, а центр. Самые высокие, поистине чудовищные цифры – в Калужской и Вятской губерниях. Здесь из каждой тысячи рожденных родители свезли на погосты соответственно 358 и 356 младенцев до года, а к пяти годам эта убыль составила 476 и 508 маленьких душ. Лишь немного отставали губернии Владимирская, Московская, Костромская. Тут повсеместно почти половина детей умирала, не научившись толком говорить… Причем ситуация была примерно одинакова в больших городах и в захолустных деревушках. В целом по России лишь один из трех родившихся доживал до взрослых лет.

За этими цифрами – страшный в своей бессмысленности конвейер рождений и смертей. Рождаемость в России тех лет была очень высокой – около 50 рождений на 1000 человек в год. Это значит, что среднестатистическая русская женщина, рожая раз в три – четыре года, произвела на свет шесть – восемь детей. То есть каждый раз выносила, претерпела муки родов, кормила грудью, лелеяла, ночей не спала… И потом оплакала и похоронила одного… второго… третьего… четвертого… При этом заметим: девяносто процентов русских женщин – крестьянки, фабричные работницы, служанки – работали наравне с мужчинами. Никакого отпуска по беременности и родам им не полагалось, а уж об оплате нетрудоспособности нечего и говорить. Родила, за неделю оклемалась – и вперед, трудиться: в поле, на кухню, к станку…

(Замечу от себя – в скобках. Моя крестная, закончив после революции медицинский институт, в 1920 годах работала несколько лет сельским врачом в одном из дальних уездов тогдашней Новгородской губернии. Она рассказывала: ее пациентками были в основном женщины с тяжелейшими, глубоко запущенными женскими болезнями. Причина – частые роды без медицинской помощи и тяжелый физический труд: пахать землю, колоть дрова, носить воду, ходить за скотиной… К сорока годам это были уже старухи.)

Не менее красочны и другие цифры, приводимые в книге Коллонтай. На одного врача в сельском округе России в среднем приходится 6500 человек (в Англии – 1700). На 4000 женщин – одна дипломированная акушерка. Даже в самых развитых губерниях – Московской и Петербургской – только 9–12 процентов рожениц пользуются услугами акушерок. В Новосильском уезде Тульской