Скованные/Manacled - Сен Лин Ю

В армии Волдеморта не было других значимых фигур, которые были хотя бы отчасти сопоставимы с ним по угрозе и могуществу. У него были местные правительственные деятели, но Малфой оставался единственной заметной фигурой и опорой власти режима на континентальном уровне.

Астория упоминала, что он самый могущественный генерал в армии Темного Лорда. «Генерал на протяжении многих лет» — вот как Малфой говорил про себя.

Гермиона задержалась на этой мысли. Малфой был генералом во время войны?

Она не помнила этого. Она почти ничего не помнила о нем после смерти Дамблдора. Девушка предполагала, что его возвышение произошло в конце войны, но, вероятно, это было не так. На протяжении войны было трудно получить достоверную информацию. Гермиону не включали в состав большинства собраний, на которых обсуждалась стратегия. Должно быть, она упустила какую-то деталь.

В Малфое было так много непонятного. Его сила. Его настоящие желания и амбиции. Талант к исцелению, над которым он иронизировал. Его невероятная способность к трансгрессии.

Ритуал, задуманный как наказание...

Гермиона мысленно пыталась собрать этот пазл.

Вероятно, именно это имел в виду Волдеморт, когда говорил о Малфое, что тот глубоко разочаровал его в прошлом. Гермиона гадала, что бы это могло быть. Ритуалы темной магии, как правило, были физически и ментально разрушительными. Малфой казался подозрительно целым во всех смыслах.

На самом деле, когда она начинала рассуждать об этом более детально, то все больше убеждалась, что Малфой был слишком нормален.

С тем количеством воздействия темной магии, которому он постоянно подвергался, как через его собственное использование, так и через проклятия Волдеморта, он должен был быть полностью отравлен ею. Если только Малфой не проводил все свое свободное время в ритуалах очищения, но и даже тогда его относительное здоровье казалось невозможным.

Гермиона почувствовала себя плохо, едва войдя в зал Волдеморта, в то время как Малфой казался совершенно равнодушным к этой обстановке; и он, безусловно, бывал там несколько раз в неделю. Люди не могли оставаться невосприимчивыми к темной магии. Она была похожа на ядовитый наркотик. Вызывающий привыкание. Манящий своей эффективностью.

И всегда приводящий к смерти.

Большинство магов, не пренебрегавших темными искусствами, чувствовали постоянную потребность использовать их чаще, тем самым разрушая себя физически, как Волдеморт, или же сходя с ума, как Люциус или Беллатриса.

Но Малфой был цел и невредим. Нетронутый магией физически и психически.

И способный трансгрессировать через весь континент.

Как такое вообще было возможно?

Гермиона снова и снова прокручивала этот вопрос, пока наконец не сдалась. У нее было слишком мало информации, чтобы строить догадки.

Девушка перешла к другой проблеме.

Она никак не могла понять, как оказалась втянута в это. Каким бы ни был план Малфоя, похоже, что Гермиона должна быть каким-то образом включена в него. Малфой был слишком предан заботе и уходу за ней. Она изначально полагала, что все дело в приказах, но позже начала подозревать, что его внимание часто выходило за их рамки. Казалось, он был вовлечен лично и эмоционально. То, как он смотрел на нее... было почти невозможно отрицать его напряженность и волнение. Она была важна для него или для его планов.

Как можно вписать в стратегию то, что Гермиона не должна забеременеть?

Он ненавидел насиловать ее, казалось, ему это совсем не нравилось. От этого ему становилось плохо. Разве он не хотел бы, чтобы она забеременела как можно скорее?

Если только это не было связано с ее воспоминаниями. Мысль о том, что беременность вскроет ее воспоминания, была очень притянутой. Но если Малфой подозревал, что в ее памяти было что-то, что он не хотел вскрывать... это могло бы все объяснить.

Но даже без беременности воспоминания уже начинали возвращаться.

И если Гермиона забеременеет, он получит девять месяцев эксклюзивного доступа к ним. А пока она не беременна, Волдеморт с легкостью обнаружит любые возникшие воспоминания.

Зачем Малфою каждый месяц заставлять их двоих проходить через пять травмирующих дней?

Гермиона не могла этого объяснить.

Она снова задумалась.

Единственным дополнительным фактом, который девушка могла придумать, являлось то, что Малфой был в курсе, что она скорее умрет, чем забеременеет.

Имело ли для него это значение?

Она продолжала размышлять, пока не заснула.

Весь следующий день Гермиона нервничала до тех пор, пока не начала бояться, что примется сдирать с себя кожу. Она едва успела пролистать «Ежедневный пророк», прежде чем стала рвать его на куски и складывать в любую форму, какую только могла придумать. Девушка не могла складывать журавлей, но могла складывать самолетики и всякие другие геометрические фигуры. Она изливала всю свою энергию в бумагу, пока кончики пальцев не начали болеть.

Затем Гермиона прошлась по коридору Северного крыла, легко проводя пальцами по стенам.

Когда наступил вечер, она приняла ванну без всяких инструкций. Топси не появилась, зато появился ужин. Гермиона проигнорировала его. Было уже почти девять, когда в комнату неожиданно ворвалась эльфийка.

Топси отвела глаза, когда девушка посмотрела на нее сверху вниз.

— Хозяин вернулся. Ты должна подготовиться.

Последовала пауза.

— Я уже готова, — сказала Гермиона.

Топси кивнула и исчезла.

Гермиона подошла к кровати и села на край.

Когда Малфой появился в дверях, они несколько минут смотрели друг на друга через всю комнату.

Говорить было не о чем.

Он пересек комнату и достал пузырек с успокаивающим зельем, который молча протянул ей. Она проглотила содержимое, а затем вернула его.

Пока он принимал собственное зелье, Гермиона откинулась на матрас и лежала, решительно глядя на балдахин над кроватью.

Она даже не вздрогнула, когда почувствовала, что кровать сдвинулась. Она не издала ни звука, когда ощутила, как он сдвинул ее одежду в сторону и обнажил ее. Когда Гермиона почувствовала, что он разместился между ее ног, она прикусила губу, продолжая смотреть на балдахин. Когда он пробормотал заклинание смазки, она сжала руки в кулаки.

Когда он вошел в нее, она тихонько ахнула и в отчаянии отвернулась к стене. Корчась от внутренней тоски.

Ее тело предвидело это. Настроенное и ожидающее. Готовое. Нуждающееся.

Это было слишком личное предательство.

Осознание того, что ее возбуждение было обусловлено физиологией, не облегчало чувства вины.

Когда изнасилование было обезличенным и вынужденным, это было терпимо. Когда в изнасиловании участвовали наркотики-афродизиаки, это было терпимо. Но когда речь шла только о ней, о ее собственном разуме и физиологии, это было хуже всего. Осознание этого разбивало ее на части.

«Меня насилуют, и мое тело наслаждается этим», — с горечью думала она и