Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

или в трубу. Вот и все тут! Казалась бы, к чему ж тут полные семь глав, так живо, ярко и пестро рисующие перед благородными очами грязь и навоз, пошлости и грубости? Казалось бы, к чему тут полные семь глав, для описания семилетнего ребенка, в котором еще вовсе нет жизни?

Нет, читатель, это только нам так кажется, а кажется потому, что мы обыкновенно привыкли видеть жизнь только в герое, а героя привыкли видеть прямо въезжающего в коляске в город, или в жизнь – одно и тоже. Это потому, что мы никогда не задавали себе вопроса: «Откуда в этом герое взялись его добродетели, а еще чаще пороки?» И как в стары-годы говорила старая бабушка Ионовна: «Чужа душа – потемки», как еще многие из нас и теперь точно так же думают и говорят. Это все потому, что мы судили нашего героя так, как обыкновенно судит и нас самих холодный, глупый сплетник – свет: то есть хвалит или порицает, не заглядывая внутрь человека, нисколько не проникая в темные закоулки неведомого нам сердца человеческого и уж вовсе не задавая вопроса: «Откуда в этом человеке взялись добродетели, и что было основною причиною его заблуждений и пороков?» А что самое важное – судит его беспощадно-решительно, не думая о том, нельзя ли, вместо холодного смеха, убийственного порицания, презренного осуждения – пожалеть о бедном упавшем человеке, не жалеть о нем, часто – о, как часто! – падающем в бездну не от себя самого, а собственно оттого, что подвели к ней и столкнули его другие!

Вот с какою целью я представил перед тобою, мой снисходительный читатель, полную картину грязного детства моего ничтожного Васи. Мне хотелось из начала-начал вывести заключение такое – что и вся нравственная жизнь моего будущего человека, основанная на грязи, заблуждении и пороке, будет та же грязь, заблуждение, порок и гибель, если не спасут его от них высшие силы!

Я знаю сам по опыту и верю в уложение святой старины, что первые семь лет, особенно неразвитого простого ребенка, справедливо названы годами младенчества, то есть того глупого возраста, в который все делается беспричинно, безосновательно, безрассудно, – решительно только по одному внутреннему подталкиванию и бессознательному влечению человека – пытать и действовать. Я еще более скажу: глубокий смысл, основанный на развитии человеческой натуры, лежит в уставе нашей церкви. Церковь наша заставляет говеть детей только с семилетнего возраста, как будто признавая прежние семь лет за детство святое, – за годы той человеческой непорочности и чистоты, о которой сам Спаситель рек: «не претите детям приходить ко мне». Рассматривая младенчество с этой точки зрения, я готов согласиться, что в первые семь лет человеческой жизни действительно нет в человеке жизни, то есть того, что составляет нашу земную грязь. За то в эти-то первые годы и есть много того незримого, что как семя кидается в душу человека и из чего впоследствии неприметно возрастут и та пшеница, и те плевелы, о которых говорит нам Спаситель. В эти-то первые семь лет незримо и решительно незаметно, но быстро и глубоко, зарождаются начала всех добродетелей и пороков, которые непременно разовьются в следующие семь лет, и редко, редко истребляются и в следующие семью семь лет человеческой жизни.

А посему, читатель, мне остается поскорбеть душою о том, что я, бессильный и неопытный, не мог еще глубже, выпуклей и ярче представать перед тобою младенчество Васи, чтобы всем отцам и наставникам как можно осязательнее дать понятие о том, какая тонкая и чуткая осторожность нужна им с детьми, особенно в первые годы их младенчества, чтобы не повредить их тонкой и чутко впечатлительной натуре, и как еще более того должен быть разборчив отец с матерью, отдавая их на жертву влиянию чуждому, а еще больше – влиянию иностранному.

Впрочем, что касается до воспитания русского барина под непосредственным влиянием иностранцев, то все разоренные прекрасные имения помещиков, все остальные капиталы их, вывезенные за границу – все само собою свидетельствует ясно, как это было полезно русскому человеку и в особенности крестьянину, и как все это строго-поучительно отзовется впоследствии будущему поколению дворян. Впрочем, к чему говорить о том много и сильно? зачем колебать ваше горячее верование в иностранца? Это, по-моему, наконец и поздно, и бесполезно! Время жестче моей речи доскажет остальное, и придет час, когда оно, как неумолимый судия, грозно изречет вам: «Кровь их на вас и на чадах ваших!..» О втором воспитании, чуждом, отталкивающем ребенка от горячего родительского сердца, о воспитании в наших пансионах и всех других закрытых заведениях, где сердце человеческое пересушивается в самый костяной эгоизм, я поговорю в свое время и в своем месте, а теперь обратимся к моему маленькому Васе.

Васе давно уже исполнилось семь лет. Вася стал понемногу приводить в сознание то, что прежде делалось решительно, как говорится – «так»…

В настоящую пору уже очень сильно и заметно стали развиваться в нем духовные его силы. Ребенок, пробуя все их неисчерпаемое разнообразие, обилие и богатство, так был обхвачен внешним, окружающим его домашним миром, так был подавлен пестрыми и разнохарактерными его впечатлениями, что в нем враз дрогнуло многое из светлого его младенчества и многое уже начало мрачиться и меняться к худшему. Разберем хоть настоящие отношения Васи к близким его сердцу.

Мать он любит пока, как ребенок. Но с тех пор, как оба они сильнее начали заниматься своими должностями – мама в доме, около кофейника, а Вася более на заднем дворе, около Матюшки и Ваньки, или на вязу и березах с Оленькой Почечкиным – тонкая его чуткость и нежность к матери заметно стали исчезать. Когда-то беспрестанные нежничанья и поцелуи стали теперь гораздо реже, потому что реже прежнего стали видаться сердцем. Правда, что мама и теперь еще часто подзывала Васю к себе, чтобы дать ему какую-нибудь сладкую штуку; и теперь еще, посматривая через забор к соседу, выкликала сынка нежно: «Вася, не хочешь ли поесть?» Правда, что и теперь еще, как во дни былые, сидели они, рядом: пили чай, завтракали, полдничали, передобедничали, закусывали, обедали, вечерничали, наужинали, ужинали и еще-таки между этим сходились в мамин уголок – перекусить или закусить и мамаша, во всех этих случаях, не только с прежнею заботою угощала своего милого баловня, а даже над куском его пирога нежно причесывала ему головку, искала в голове и целовала в лоб, называя его «шаршавеньким» и прочими нежными материнскими наименованиями. Но это все не так уже нежно