Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

class="p">Но все же я доверчиво отнесся к требованиям Судакова — я еще слишком приблизительно знал систему и не мог сам решить, что верно, а что нет. Кто знает, а может быть, и такие в ней есть приемы?

С этим и пришел я к Владимиру Ивановичу на показ. Некий полковник вообще, распорядительность вообще, свирепость вообще. Я изображал его важность, штабность, жестокость, как изображал бы это у Корша. Но ни одно это качество не имело своей биографии. И у меня получался не образ, а, так сказать, болванка образа.

Не было ничего удивительного, что Немирович-Данченко снял меня с роли. Потом вернул, и началась наша работа. Немирович сразу уловил то, чего не улавливал я.

— У вас отсутствует направленно темперамента,— сказал он мне.

Я не понял, что это такое, и страшно растерялся. Оказалось — это сквозное действие. С этим я был уже знаком. Недоумения рассеялись, и это успокоило меня. У моего полковника остались и штабность, и распорядительность, и высокомерие, но Немирович-Данченко дал мне такие психологические крючочки, которые подманивали меня к задаче, к сквозному действию образа. И всякая черта полковника приобрела и свои корни и свое неповторимое выражение.

Например, его важность и пренебрежительное высокомерие выражались в том, что он, давая распоряжения, словно бросал их людям через плечо, не поворачиваясь к ним. От этого физического положения фигуры родилось и нужное ощущение этого человека.

Интересно мне было осваивать и то, что называется «шлейфом роли». Как показать спокойную жестокость так, чтобы от нее побежали по спине мурашки? Немирович-Данченко предложил мне вещи, которые очень дразнили мое актерское воображение: вымытый, выбритый, надушенный полковник отдает приказ расстрелять людей.

Шлейф роли, перспектива роли — с этим я столкнулся впервые, и это очень увлекло меня. Увлекли поиски тонкостей внутреннего самочувствия, которое у человека всегда невольно прорывается и кладет отпечаток на внешнее поведение. Человек делает, говорит одно, а занят другим. И это другое просвечивает в интонациях и жестах и придает им еще один дополняющий смысл.

Для выявления этого скрытого Немирович-Данченко подсказал мне походку Малинина. У человека при грузном теле барская легкая походка. Он ходит стремительно и убежденно.

Это снова оживило мое воображение.

Как же сделать легкой походку при грузном теле? Ведь я был не грузным, а молодым человеком с тонкой талией. Однажды за кулисами я попросил портного принести мне самые мягкие сапоги из «Царя Федора». Надев их, я в неурочные часы долго ходил за кулисами.

Подсказ Владимира Ивановича постепенно толкал меня на связанную с внутренним миром и внешнюю форму. Отсюда я «намечтал» моему Малинину, а затем претворил в жизнь — черкеску. Она подчеркивала бы фигуру. Но нужны были полное тело и тонкая талия. И я вымерял толщинки и полному телу придал талию. Легкие сапожки родили стремление куда-то понестись легко и быстро. Затем я увидел своего героя с бритой головой, с нафабренными усами.

И вот постепенно вырисовывался «стремительный человек».

Владимир Иванович умел двумя-тремя словами вдохнуть в актера огромный мир мышления и действия. Я начинал понимать его терминологию и воплощать в образ.

С каждой репетицией, особенно с генеральных, я укреплялся, но не уштамповывался в роли свирепого полковника Малинина. Но работы еще было много.

На одной из генеральных репетиций мне никак не удавалась одна сцена с Яровым, когда я произносил: «Поручик Яровой, что означает это бездействие?» Подсознательно я понимал, что кроется за этими словами: нарастали шквалы. Белая армия убегала.

Я выходил на сцену стремительно. Администрировал. Появилась распорядительность. Но что-то все же не получалось.

Владимир Иванович сам несколько раз приходил на сцену и пытался прошить «шлейф», то есть логически выстраивал предыдущее, направлял темперамент этой сцены.

И вдруг я робко предложил:

— А что, если здесь выехать на автомобиле и не дать автомобилю остановиться, только притормозить? Затем на ходу выскочить из него и обратиться к Яровому: «Поручик Яровой, что означает это бездействие?» Повторить еще раз фразу. Как нагнетается тогда ритм?

Я помню, что Владимир Иванович, одобрив мою фантазию, посчитал находку удачной и тотчас же применил ее.

А вот другая сцена. Мы вели диалог о Пановой, которую играла Ольга Николаевна Андровскал. Я увлекал ее, соблазнял будущими радостями, нашептывал ей через плечо какие-то слова. Но в моих манорах были элементы театральности.

Владимир Иванович вызвал меня в партер и на ухо по секрету спросил:

— Вы никогда не видели, как ухаживают кошки? Старайтесь не отходить, а мурлыча, обходить Панову. Не спускайте с нее глаз, стерегите ее.

Я вернулся иа сцену и попытался воплотить подсказку Немировича-Данченко,— физическое самочувствие приобрело верное направление.

Как любили актеры Владимира Ивановича за эти подсказки! И какое громадное это наслаждение для режиссера видеть, что актер все понял, что ты добился желаемого результата!

Мне пришлось погрузиться в состояние кота Васьки, представить себе, как он обхаживает даму сердца. Ходит, ходит вокруг нее, мурлычет, а глаз не спускает. Так и я ходил за ее спиной, словно привязанный на невидимой ниточке взгляда, и шептал, шептал ей вкрадчиво соблазнительные речи.

Ольга Николаевна Андровская — актриса необыкновенного своеобразия. На сцене она воплощала тип женщины тонкой, рафинированной, изысканной.

Впервые я увидел Андровскую очаровательной субреткой Сюзон в «Фигаро». В этой роли она была далеко не простушка: шарм женственности, острота, комедийная легкость — и вместе с тем беспредельная искренность.

Обаятельная, заразительная актриса! Играть о ней было необыкновенно легко. В роли Пановой ее особенная активность придавала злобности и ненависти к враждебному ей классу какую-то презрительную непримиримость.

Жизненная непосредственность Андровской на сцене приобретала острые углы. Ее Панова — лучшее тому подтверждение. Это было воплощение той лукавой женской хитрости, перед которой неспособен устоять даже волевой мужчина.

«Анна Каренина»

«Любовь Яровая». Что дало мне, как актеру, участие в этом спектакле? Что дала мне роль Малинина?

Прежде всего — воочию убедиться в умении пользоваться сутью мхатовской терминологии, умении подобрать к ней ключи. Это, конечно, не значит, что я уже все умел.

Понять — это не значит уметь. Понять можно быстро! И многие пользуются этим. Понимая, начинают бурно развивать педагогическую деятельность. Но умеют ли? Уметь — это нечто иное.

До сих пор я еще не научился «уметь». Да это и понятно. Ведь художник никогда до конца не может все сделать. Всегда к творчеству примешивается испуг, право на поиск, роль можно развивать и обогащать до бесконечности.

Параллельно мы работали над «Анной Карениной».

Я пишу эти строки в 1966 году. Двадцать восемь лет прошло с