Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

Мне думается, что есть различные категории ролей. Одни требуют определенной индивидуальности, другие не дают возможности укрупненно, точно выделить их из числа других им подобных.

Роль Василия Ивановича Шуйского, этого лукавого царедворца, может исполнять актер или фактурно подходящий (таким был, кажется, Бурджалов), или умеющий точно очертить характер действующего лица.

Мне, характерному актеру, было интересно играть эту роль. Интересно потому, что пришлось очень многое преодолевать. Я стремился к высокому искусству — к умению логично действовать, выражать музыкой белого стиха авторскую мысль и не изображать, а фактически «быть». Эти сложные задачи я ставил для себя, может быть, и незаметно для других.

Для себя я старался быть предельно честным в исполнении, собранным. Для этого требовалась мобилизация всех чувств и мыслей. Но, к сожалению, бывали дни, когда я заражался будничной каждодневностью и в массовых сценах второй картины допускал небрежность, невнимательность.

Я себя ругал и, оставаясь наедине с самим собой, изрядно себя отхлестывал за оскорбительные для Художественного театра, для высокого звания артиста поступки.

Мне не стыдно сейчас об этом говорить, ибо я хочу объективно подходить к своему творчеству и к себе.

Мне не хочется показаться назидательным, но я утверждаю: чтобы сделаться настоящим актером, нужно ценить больше всего актерскую чистоту, не давать опутывать себя паутиной и пылью, не давать умереть в себе актеру. Я много получал полезного от В. А. Орлова, который тщательно занимался картиной заговора. Сквозь строй белых стихов старались мы донести четкую мысль картины. Это удавалось, но все же я в своей роли не ушел еще от чисто внешней характеристики. Я жил в спектакле, как не нарушающий правил общежития сосед. Был обязателен и тактичен. Этого мало!

Я уже не первый день в Художественном театре, кажется, начинаю пропитываться его стилем, но где-то все-таки живет во мне неуверенность, живет и отравляет многие минуты существования. Иногда я не выдерживаю…

В театральном буфете я задаю одному из рыцарей театра — Борису Львовичу Изралевскому мучительный для меня вопрос: привьюсь ли я здесь, достигну ли каких-нибудь хороших результатов. Изралевский, посмотрев на меня проницательным взглядом, снимает у меня с души тяжесть:

— Я в этом, Боря, не сомневаюсь.

А меня продолжают тревожить эти мысли. Я оглядываюсь вокруг и вижу, что многие актеры как-то быстрее и успешнее акклиматизировались. Михаил Болдуман уже блеснул в «Мольере», сыграв Людовика XIV. К этой роли он шел сложными путями и был действительно блистателен в ней. Все, каждая мелочь — от выразительных пальцев с отточенными ногтями, от плерезов его шляпы, бархатистого голоса до язвительных глаз — все было великолепным. Почему он все это умел? Смелость в освоении методов? Или случайность? Или совпадение роли и нутра? Наверно, все вместе — но это у него получилось всем на зависть.

Или Владимир Белокуров. Своим талантом и мастерством, своим умением и опытом — а он у нас моложе многих, но дольше всех на сцене, играет чуть ли не с пятнадцати лет — он быстро ориентировался в пространстве Художественного театра и тоже может служить мне примером.

В искусстве помимо таланта необходима еще убежденность в своей силе, смелость в преодолении трудностей — в данном случае трудностей освоения. Может быть, мне не хватает этой смелости и убежденности?

Я пока не отвечаю на этот вопрос, я еще только задумываюсь…

«Любовь Яровая»

«Любовь Яровую» начал репетировать Илья Яковлевич Судаков. Я отдаю должное его динамической струнке. Он всегда любил брать быка за рога. В то время у него было несметное количество сил и энергии. И он сам говорил о себе:

— Я Чапаев по природе.

Когда это было нужно, он умел пробивать глухие стены.

Систему Станиславского он понимал и мог рассказать о ней очень эмоционально. Но у него не было аппетита к скрупулезности и дотошности в работе. Он быстро схватывал общее и шел к результату. Частности, тонкости как-то от него ускользали. Для заботливого выращивания образов он был слишком энергичен.

Он был первым режиссером, открывшим путь советской драматургии в МХАТ.

В «Любови Яровой» мне была поручена роль полковника Малинина. Трудная роль. То есть трудная для меня в непривычных еще мхатовских условиях.

Но когда мы начали работать, мне все показалось как-то очень просто.

Судаков требовал от меня, грубо говоря, сколотить роль. Это я мог по-коршевски быстро и легко. И я было ринулся «в атаку». Но что-то меня удерживало. По-старому я уже не мог — я прошел школу Плюшкина. Поэтому в методе и результатах у меня получалось нечто неопределенное, половинчатое, какая-то раздвоенность, и не Корш и не МХАТ.

Мы работали с Ильей Яковлевичем до прихода Вл. И. Немировича-Данченко. Посмотрел, ему все не понравилось, и он начал работать сам.

Что же такое Малинин?

Человек свирепый, типичный белый полковник. Я видел белую армию, знал, как выглядят шкуровцы, корниловцы, дроздовцы. Но эти конкретные знания в работе с Судаковым мне почти не понадобились. Все, что мне было нужно,— это общее представление о белогвардейском полковнике.

Когда я стал работать над этой ролью с Владимиром Ивановичем, мне потребовались все мои воспоминания, ощущения и представления о белогвардейцах. Теперь необходимо было вспомнить даже военные формы различных белых отрядов. Я выбрал ту, что больше всего «грела» меня в этой роли,— корниловскую, с черепом и костями на рукаве. Она больше всего подходила к жестокости Малинина.

Работа пошла совсем по-другому. Но не странно ли, я совсем не жалею о «напрасно потраченном» времени первого этапа работы. Да оно и не напрасно потрачено — наоборот. Готовя одну и ту же роль с двумя такими разными режиссерами, я имел возможность в себе самом проследить, кровью почувствовать разницу двух методов и еще больше прикипеть сердцем к заманчивому, так много обещающему, открывающему новый мир творчества приему.

Когда я играл полковника вообще, от меня требовалось поскорее прийти к результату. Сразу показать его и жестоким и свирепым, не отклоняясь в сторону и не отвлекаясь на психологию. Как снова пошли у меня в ход коршевские приемы! Подавленные, но не изжитые предыдущими ролями, они справляли свой праздник. Но теперь все же не так своевольно: я заметил, почувствовал, что «психологическая школа» Плюшкина нет-нет да и подставляет им ножку.

Да, получалось неубедительно, нечетко, демонстративно, да, я копировал Судакова, и со стороны, на мхатовский глащ, это, наверное, производило отвратительное впечатление. Но чам я в глубокой глубине души чувствовал, что я уже «испорчен» Художественным театррм и возврат к прошлому невозможен.