Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

что в новых ролях я попадал вроде как на знакомые кусочки, похожие задачи, проверенные решения. Тогда становилось вдруг очень легко заниматься искусством — так и бежишь по проторенной тобой же дорожке. Но очень быстро я схватил себя за руку и сказал:

— Стоп, притормози. Если роль в тебе распределяется и размещается легко — это гибель. Ты идешь не вперед, а по кругу. Каждую надо начинать на белом листе, с ворохом сомнений и даже ощущением безнадежности. Это всегда будет мобилизовать все твои силы.

И я продолжал бороться с собой и иногда побеждать.

С чем же я боролся и что победил?

Я подавлял в себе желание смешить во что бы то ни стало. Победил привычку брать первое попавшееся, забавное само по себе, но мало связанное с духом роли. Я старался искать нужное в самом себе, а не у «соседей». Я хотел научиться быть строгим в отборе и неторопливым в обобщении. Одним словом — я хотел победить в себе штампы.

На маленьких ролях, которые я играл первые годы, все эти «максимумы» осуществить было легче.

В Художественном театре, как и во всяком другом, не миновать маленьких ролей. Кто-то заболевает, и надо заменять. Тебя просят, ты играешь и получаешь благодарность. Но дальше надо работать: ведь зрителя не касается — репетировал ты или нет.

Я начинаю ворошить роли, которые случайно возникали, но укоренялись в моей биографии: Печенегов и становой во «Врагах», Топман в «Пиквикском клубе», генерал на скачках и доктор в «Анне Карениной» — это роли, сыгранные от одного до множества раз. Но сколько бы раз ты ни играл роль — это всегда ответственно: появиться на сцене Художественного театра. Да ведь каждая роль отлагается и на моей репутации внутри театра, и за его пределами, и у зрителя.

Маленькая роль — это деталь спектакля. Это нота в симфонии. Если она верно взята, то сливается с музыкой, делается каплей гармонического моря и порой не заметна сама по себе. Но если она фальшива — ее замечают все, только от нее морщатся и передергивают плечами.

В спектакли Художественного театра я вводился не как в спектакли, а как в жизнь, в компанию людей, в круг их действий. Я внутренне готовился к этому входу, всего себя приводя в порядок, чтобы войти достойно, а не просто ворваться в спектакль, как это бывало порой у Корша.

В результате такой работы я все больше и больше укреплялся в мысли, что профессионализм — вещь актеру необходимая. Но в МХАТе этот профессионализм особый — он должен быть воспитан методом и приемами системы.

Иногда роли были так малы, что, казалось, ничего этакого от актера не требовали, да ничего ему и не давали. Но и в них, я чувствовал, надо быть не таким, каким бы я мог быть в прежней моей практике.

Пример. Задача станового — навести порядок. У Корша я употребил бы для этого зычный голос и стеклянные, обалдевшие глаза. Теперь мне хотелось живыми глазами увидеть тех, кто этот порядок нарушил, и поставить каждого из них на нужное мне место. А чтобы выбрать такое удобное место, даже и становой должен думать.

Генерал на скачках или доктор в «Анне Карениной» — это роли почти мгновенные, но и в них я не хочу прозвучать диссонирующей фальшивой нотой, а для этого я должен «хотя бы» жить в атмосфере сцены.

Но не все непременно получается и в более «богатых» актерским материалом ролях. Загорецкий — вот роль, которая не задалась у меня. Я не сумел выбраться из ее традиционной ткани, не сумел преодолеть многолетних штампов и канонов ее исполнения на русской сцене. Едва я произносил «Загорецкий», как сами собой возникали много раз виденные хрестоматийные его изображения.

Я играл, старался быть правдивым, с пользой для себя осваивал стихи. Но перешагнуть каноны мне не удалось. Видимо, какая-то не заделась во мне струнка.

И еще была у меня одна такая не то что не удавшаяся, а просто ничем особенным не примечательная роль. Это Бридуазон в «Женитьбе Фигаро».

1943 год для меня знаменателен — я принимаю участие в старом спектакле, ярком, захватывающем, одном из прекраснейших созданий Станиславского — «Женитьбе Фигаро». В нем, как в бокале, возникают искристые пузырьки остроумия и изобретательности. И театр и зритель с жадностью припали в то горестное время к этому бокалу и с наслаждением пили недостающую радость и веселье.

Художественный театр правильно сделал, что снова поднял занавес этого спектакля. Это опьянение прекрасным было необходимо.

В этом спектакле мне пришлось играть комическую роль судьи Дон Гусмана Бридуазона.

Так случилось, что я видел великолепных исполнителей этой роли еще до Художественного театра и в самом Художественном. И знал, что роль может быты очень выигрышна.

Судья глуп и толст — так выразил Бомарше отношение народа к власть имущим. Народ язвительно хохотал, когда тот попадал в дурацкое положение. А судья попадает в него непрерывно, потому что он еще и заика. Во французском тексте заикающийся Бридуазон искажает звучание слов и невольно придает им двусмысленное значение, часто даже неприличное. Осталось это и в русском переводе, конечно, в очень смягченном виде. Но это заикание было настоящим кладом для актера, он мог тут «резвиться» как хотел.

Вводила меня в этот спектакль снова Елизавета Сергеевна Телешева. Мне уже было легко с ней, мы могли работать по-дружески просто.

Эта роль была моей по природе, и я играл в меру весело и смешно. Однако то ли мы не довели работу до конца — Елизавета Сергеевна вскоре умерла,— то ли побоялись разломать установленные рамки, мы ко всему подходили очень осторожно. Я вел себя почтительно по отношению к классическому спектаклю и не решался своевольничать. Все, на что я рискнул,— это добавить несколько остроты в гротескный рисунок роли.

Я утешался тем, что спектакль от меня не пострадал.

Таковы были мои потери. Вероятно, они неизбежны в таком тонком деле, как актерское искусство.

В дальнейшем были у меня и другого рода «потери», которые зависели уже не только от меня.

Бывает страшно обидно, когда готовишь большую роль, вроде Самюэля Суна в «Ангеле-хранителе из Небраски» или Ионеля Миря в «За власть Советов», роли, требующие изучения громадного материала, траты времени и сердца,— и вдруг оказывается, что все впустую. Спектакль прошел несколько раз и исчез из репертуара. Зритель почти что и не видел его.

Роль ушла из твоей жизни незавершенной, а незавершенное мучает, тревожит,