Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

И наш театр стал каким-то другим.

Театрам, привыкшим к ярким огням рампы, смеху зрителей, праздничному настроению, кажется, так трудно перестроиться в воинов, в солдат. Но чуткие к человеческим настроениям, к боли человеческого сердца театры — и наш тоже — сразу посуровели и как бы возмужали.

Двадцать четвертого мне надо было быть в Минске. Но Минск бомбят. Что делать? Может быть, действительно, поехать, как того рьяно требует директор театра.

Связь с Минском прервалась, и мы не знаем, как там наши товарищи. Они там с Москвиным. Он человек твердый и надежный. Но ведь там рушатся дома, там огонь и смерть.

Когда они вернулись в Москву, мы услышали трагичный рассказ об их хождении по мукам.

Они отправились в путь через Борисов. Сквозь огонь вел их местный мальчик. А он только что потерял своих родителей. Шли сначала лесом, а потом вышли на шоссе. Всю дорогу держались страхом и юмором. Счастье, что юмор не покидает человека в трудные минуты. Что бы делали мы без него!

Через несколько дней дошли до Можайска, а оттуда уже доехали до Москвы. И театр принял их в своем родном доме.

Потом мне рассказывали, что за Москвиным прислали машину и предложили ему, как депутату Верховного Совета, уехать первому. Гнев исказил его лицо. И он так стукнул кулаком по столу, что разбил на нем стекло:

— Как депутат Верховного Совета я уеду последним,— сказал он и прогнал посланца.

В Минске осталось трудно восстановимое: декорации «Тартюфа», сложные костюмы по эскизам П. Вильямса, все оформление «Дней Турбиных». И эти постановки исчезли из репертуара.

Нормальная жизнь Москвы была нарушена. Когда же это раньше спектакли начинались в три часа дня и кончались к семи! Но теперь было именно так.

В определенные часы раздавались из динамиков и звучали над Москвой тревожные слова, которые возникали после неожиданно прерванной передачи и небольшой зловещей паузы в эфире: «Граждане, воздушная тревога». Улицы моментально пустели.

Организовывалось ополчение. В театре стояли напряженные дни, или, вернее, тревожные вечера. Мы уходили из дому как никогда рано, чтобы быть поближе друг к другу. Никто не проводил свой досуг дома. Да и был ли у кого в то время досуг? Это слово тогда просто бы нелепо прозвучало, решись его кто-нибудь произнести. Во время «досуга» мы оберегали театр от бомб.

Постепенно люди привыкали к суровым условиям. Даже борьба с бомбами-зажигалками стала для нас так же привычна, как репетиции, которых в это время, конечно, не было.

Мы обжили крышу нашего театра: на ней постоянно дежурили актеры. На каждой крыше теперь кто-то дежурил. Немало домов спасено в Москве этими «небожителями», немало домов и театров.

В одно из дежурств раздался сильный грохот — ударило где-то совсем близко. Взрывная волна ворвалась в тихий и уютный проезд Художественного театра. Двери нашего театра так раскачивались, что, стой кто-нибудь вблизи, его убило бы.

Через некоторое время мы узнали, что упали две бомбы: одна у гостиницы «Националь», а другая… другая на театр имени Вахтангова. Мы все ахнули: там ведь много друзей… Все ли живы? И вскоре нас всех поразила печальная весть о гибели актера Василия Васильевича Кузы.

В те же дни погибла артистка Н. М. Халатова из Театра сатиры. Сколько еще других знакомых и незнакомых людей. И по театральной «земле» война тоже шла разрушительной лавиной.

В словаре москвичей появилось новое слово «эвакуация». «Стариков» МХАТа эвакуировали прежде всего — это было правильно. Они — золотой фонд театра нашей страны. Они уехали в Нальчик во главе с Владимиром Ивановичем Немировичем-Данченко.

В те дни насильственных смертей «простая», «естественная» смерть от болезни казалась чем-то ненормальным, странным, алогичным и вызывала недоумение. Так неожиданно от болезни сердца умер в доме отдыха под Москвой Леонид Миронович Леонидов. Это казалось парадоксальным. Теперь вспоминается, что тогда, занятый подготовкой к эвакуации, театр не сумел похоронить его со всеми полагающимися ему почестями.

А сведения с фронтов поступали все тревожнее и тревожнее. Они болью отзывались в сердце. Но никто из нас и мысли не допускал о поражении.

Это был суровый и мокрый октябрь. В памяти остались дождь, изморозь и вести, от которых хотелось съежиться.

Мы уезжали. Старшим и главным у нас снова Иван Михайлович Москвин. Поэтому все льнут к нему. Около него — надежнее. К тому же у него уже есть «боевой» опыт.

Павелецкий вокзал. У каждого — по шестнадцать килограммов личных вещей. Театральное имущество будет следовать за нами. Люди с мешками и чемоданами, узлами и налегке, в каком-то нервозном ритме — не обычном вокзальном, торопливом, а именно нервозном и ошалевшем — снуют туда и сюда.

А где-то в уголке сидят послы иностранных государств, и во флаги завернуто что-то, может быть, дипломатические документы, а может быть, и просто домашний скарб.

А надо всем этим тревожным гулом раздаются неестественно домашние и какие-то теперь ненужные, бессмысленные слова: «Граждане пассажиры! При вокзале имеются комнаты, где можно почистить и погладить свое платье и произвести мелкий ремонт одежды». Кого сегодня могут заботить складки на брюках! Это объявление воспринимается как еще один вид шума, и его никто не слушает. Только слово «граждане» на мгновение переключает внимание, и все невольно вздрагивают.

На Павелецком вокзале паническая сутолока. Кому велено уехать, а кто хочет уехать сам. Поезда берут приступом. Военные и милиция стараются поддерживать порядок. Наш поезд вот-вот отправится, он уже оцеплен, чтобы никто к нему больше не прорвался,— кажется, что вагоны вздулись от натуги — столько в них людей.

Примерно такое же происходило и у наших товарных вагонов. В это время вагоны была самая дефицитная вещь. Проверяли их содержимое:

— Здесь что? — спросили провожающего, старого мхатовца. И он с обычной для него обстоятельностью начал перечислять:

— Здесь я везу кабинет Ленина…— имея в виду декорации к готовящимся «Кремлевским курантам». Дальнейших перечислений не потребовалось.

Позднее доотправляли других, уже на пароходе. Нашего актера Сергея Ивановича Калинина не пускают. И он смущенно и отчаянно топчется около цепи. Вдруг к нему подскакивает наш Иван Михайлович Кудрявцев. Диалог, как нам потом рассказали, был неожиданным, но импровизация имела успех.

— Михаила Ивановича Калинина знаете? — спросил он у красноармейца, который стоял у трапа.

— Знаю.

— А это Сергей Иванович Калинин,— и показал удостоверение.

Их сейчас же пропустили.

Наконец мы едем