Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

Во «Фронте» я играл фотокорреспондента Крикуна, который появляется в штабе командующего. В одном спектакле вышла любопытная неожиданность.

Отфотографировав в разных позах Горлова (Москвина), я откланялся и, желая сделать поворот по-военному шикарно, через левое плечо, развернулся было, но перепутал плечи и повернулся через правое. Мои внутренние поиски своего правого и левого плеча были очень заметны. В зале было много военных, да и вообще в то время все были умудрены в военных тонкостях — я ушел под аплодисменты.

Эта случайная актерская оплошность оказалась очень кстати в характере Крикуна. Она как бы подчеркнула его штатскость и желание приобщиться к войне, некоторая, так сказать, лесть самому себе.

Я был и доволен неожиданной находкой и растерян: «отсебятины» в спектаклях МХАТа не допускаются.

В антракте Иван Михайлович, который играл Горлова, проходя по актерскому фойе, бросил в мою сторону:

— Зайди ко мне!

Четыре шага было до его уборной. С каким тяжелым сердцем я прошел их. И не напрасно! Боже мой, какую он мне выдал трепку!

— Что это за трюки? Я веду сцену, а вы клоунские штучки выдаете, вызываете аплодисменты.

Я пытался уверить его, что это случайность, но случайность для роли очень подходящая и естественная. И Москвин, смягчившись, разрешил мне эту находку сохранить.

— Раз ты не нарочно, то продолжай. Я тогда выдержу паузу и буду делать все по-другому.

Начали наконец ставить и «Последнюю жертву», которую до войны начинали В. Г. Сахновский и Е. С. Телешева. Теперь постановку возглавил Н. П. Хмелев, а Г. Г. Конский ему помогал.

В 1943 году Вл. И. Немирович-Данченко смотрел отдельные куски «Последней жертвы» — это была его последила репетиции — и многое не одобрил.

По окончании просмотра он подозвал нас всех и с тактом, с необыкновенной точностью определил недостатки. Говорил и о достоинствах, говорил в деловом, а не хвалебном, не панегирическом тоне. Крайности вообще ему были не свойственны, он говорил и действовал мягко, в полутонах.

...Это был роковой для него день. Он отправился в Большой театр. Ни одного спектакля с Мариной Семеновой он никогда не пропускал. Подъехал к театру. Вышел на машины. И, как всегда, бодро и легко взбежал по лестнице. Взбежал, поскользнулся и упал…

Первый акт он просидел, а потом ему стало плохо. Вызвал машину и уехал домой. Это было началом его конца. Ему шел восемьдесят пятый год…

Война подходила к концу, В этой войне мы познали друг друга. Жизнь вбирала нас в свою гущу к круговорот. И мы возмужали, увидели полезность своего труда. Жестокие условия научили ценить каждый день своей жизни, проведенный с пользой.

Недавно один мой знакомый сказал:

«Я счастлив, что кончилась война. Но это было романтическое время. Оно многое требовало от человека. Нигде, только на войне, перед лицом смерти становишься настоящим, самим собой. А некоторым, может быть, даже многим удавалось стать выше себя».

...После войны мне довелоеь побывать в Харькове. Я ходил по родному городу, городу моей юности, разрушенному теперь войной. На месте гимназии — одни только железные лестницы. По ним когда-то бегали приготовишки… Многие из них отдали свои жизни на войне.

Как по-другому теперь смотрят и видят глаза. Долго стоял я растроганный посередине двора, разглядывая штрихи детства: обветшавшую дверь, качающуюся на ветру, зацепившуюся за один гвоздь вывеску. И вдруг меня потянуло в «родимые места» — «где жил еще ребенком». Я отправился в маленький Конторский переулок» в дом доктора Каца («сифилис, кожные, венерические»). И улица и переулок сохранились, но постарели так же, как и я. Четырехэтажный дом, когда-то он казался мне небоскребом. На нем еще сохранилась разбитая временем эмалевая вывеска. Отколовшиеся куски унесли с собой часть оповещений доктора Каца: «Док (отбито) ац (отбито) филис, (отбито) жны (отбито) рическ (отбито)» и только «за углом» сохранилось неприкосновенно. Но ни за углом, ни по фасаду не было и тени прошлого. Остался дом, разбитая вывеска, и ни одного человека, который бы был знаком. А так хотелось бы увидеть кого-нибудь.

Садилось солнце. В такие часы непогасшие сантименты окутывают особенно сильно. Мне хотелось услышать какой-нибудь голос, вопросы. Но все были устремлены в свои дела. А хорошо бы кто-нибудь опознал во мне «эдакую столичную штучку», задал бы вопрос: «Кого я ищу». Я ответил бы, что «я просто хожу по местам моего детства и юности», чего доброго, ввернул бы, что я артист, да еще Художественного театра, из Москвы. Но никого не было. Я вошел во двор, завернул за угол — это был пустырек, пыльный, грязный. В углу лежали пустые ящики. Когда-то в детстве мы играли здесь в футбол — простыми мячами, иногда камерами, а иногда и просто тряпками, связанными наподобие мяча. Мы поднимали пыль столбом. Нас ругали, гоняли. Напротив открывалось окно (оно выходило на пустырек), и мама грозно приказывала: «Боря, немедленно домой». Соседский мальчик кричал мне в окно, картавя: «Борька, идем играть в салочки» и, не дожидаясь согласия, не давая опомниться, посылал вдогонку: «Первый». Ах, дорогое детство! Картины наплывали одна за другой… Неожиданно появился старый еврей с пейсами, в сюртуке — очевидно, из белорусских земель, не успевший вернуться на родину. Это был сторож. «Что вы здесь делаете, молодой человек?» — спросил он не очень дружелюбно. Господи, я дождался человеческого голоса, он так мне был нужен. Я начал открывать свое сердце. Он внимательно слушал: «Спаминанье»,— сделал он вывод. «Да,— продолжал я, опутанный нахлынувшими откровениями.— Там были наши окна, и, бывало, мама…». «Вот что, молодой человек, идите уже со двора, потому что надо зачинять ворота. Вчера здесь украли ящик. Идите! Идите!» И он двумя пальцами подтолкнул мое плечо, показывая направление к выходу.

... Я растерялся, а потом усмехнулся и пошел в обратный путь, размышляя над своей жизнью, над своей молодостью, над этим стариком…

Я повернул страницы вспять и перечитал: «...Лопань представляется мне широкой рекой с заливными лугами… а неистовая пыль, жаркая и песчаная, кажется мне и теперь дуновением чудесного ветерка». Нет-нет... Я увидел пыль от развалин домов, обугленные кирпичи и многих искалеченных людей.

Такими наплывами война еще долго напоминает о себе нашей памяти, нашему сердцу… И, наверно, чем дольше она будет напоминать, тем дольше она не сможет повториться…

«Кремлевские куранты»

Первыми постановщиками этого спектакля были Л. М. Леонидов и М. О. Кнебель.

Как я