Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

оказался в роли часовщика? Однажды в фойе мы встретились с Л. М. Леонидовым. Признаюсь, все время я его побаивался. Мне даже казалось, что он относится ко мне с затаенной, невысказанной неприязнью, хотя я и знал, что он не расточителен на похвалы. Но в этот раз он неожиданно обратился ко мне:

— Слушайте, как вы отнесетесь к тому, что я дам вам одну интересную роль? Но чтобы из этой роли не получился анекдот. Прочтите.

Ничего не поняв, кроме того, что мне предлагают роль, я встревоженно спросил:

— Какую роль? — И неожиданно тихо добавил: — Я буду бесконечно рад, если встречусь с вами в работе.

— Ну, это будущее,— осадил он меня.— Я видел вас как-то в одной роли. Мне страшно понравилось. Вы там что-то поднимали. Я очень смеялся. (В пьесе Л. Никулина и В. Ардова «114 статья».) Конечно, это не то, что здесь, в погодинской пьесе. Но мы об этом еще поговорим.

Леонид Миронович говорил в основном метафорами. И иные вещи понять у него было не очень-то просто. Он обладал чувством необыкновенно глубокого юмора. Он умел улавливать не видимое простым глазом смешное и в людях и в образах.

Может быть, не совсем ловко начинать рассказ о Леонидове с анекдотов, но все-таки это было очень типично для него.

Однажды, сидя в буфете, он увидел О. Л. Кннппер-Чехову, задумчиво смотрящую в окно.

— Что с тобой. Леля? Почему ты грустишь?

— Ах, я провела ужасную ночь. У меня разболелся зуб.

— Ну знаешь ли, в наши годы говорить о зубной боли — это уже кокетство.

Я не могу забыть, как однажды, придя на репетицию. Л. М. Леонидов был страшно одухотворен.

— Вы знаете.— сказал он,— я все хотел расшифровать смысл тирады об Эзопе и рождении льва. Я перерыл все книги, что у меня имеются (у него была огромная библиотека). Я прочел Брема и других. Погодинская львица родила эзоповского льва. Я узнал, что львицы котятся пятью-шестью детенышами. Но вот любопытно: оказывается, что слонихи бывают брюхатыми два года. Два года — носить такую тяжесть в животе!

Суфлер Волынский вдруг сказал:

— Что вы говорите! А я и не знал!

— Можно подумать.— ответил Леонидов,— знай вы это раньше, вы могли бы что-нибудь изменить.

Меня всегда изумляла эта чисто леонидовекая способность добродушно осадить человека, поставить его на место.

При самом первом знакомстве роль показалась мне обыкновенной. Забавной, но не очень глубокой. Действительно, почти анекдот. Но ведь недаром же предостерегал меня от этого Леонидов. Значит, должны быть какие-то секреты.

Стал я разбирать своего часовщика по винтикам.

И нашел и глубину, и комизм, и мудрость.

Сначала я шел от быта. Вспомнил отца моего гимназического товарища, убогую квартиру, жалкое окно с витражом И согбенную, со стеклышками в глазу, фигуру самого часовщика. Он, казалось, вечно ходил по лабиринту колесиков и пружинок, иногда отрывался для беседы с клиентом и снова погружался в мир стрелок и мерного тиканья часов.

Мне начинало казаться, что в судьбе моего старого знакомого и часовщика из «Кремлевских курантов» много общего. Оба они заражали любовью к своей профессии, делали ее увлекательной и романтичной. Это — певцы труда. Для меня постепенно мой старый часовщик вырос в поэта. А у поэта в глазах должны светиться чистота и честность.

Прежде чем начать репетиции, я провел немало часов в раздумьях. Я смотрел «Лениниану» Н. А. Андреева, рисунки П. В. Васильева, картины В. А. Серова, фотографии Оцупа, читал книги, беседовал с людьми, видевшими Владимира Ильича, и в конце концов мне, часовщику, в моих творческих задачах самым близким оказался тот Ленин, который беседует с ходоками из рязанской деревни и который внимательно слушает каждого своего собеседника.

Часовщик пришел чинить часы с тонкими инструментами и увеличительным стеклом. И вдруг — Ленин! Вдруг — Спасские! Это его ошеломило. Вот тут и начинается анекдот, но не милый, веселенький рассказик, а анекдот в первоначальном, истинном значении этого слова — история с неожиданным, острым поворотом.

Надо только поглубже копнуть, чтобы перевести юмор не в комические репризы, а в философские раздумья. Фраза, мысль, обращенные к Ленину, должны быть громадны. Часовщик должен говорить достойно. Да, он голодает, как все, но в голосе его не может быть обывательской жалобы, он грустит о невзгодах земли, сочувствует страдающим. Он одновременно и с ними и оценивает их положение с высоты философской мудрости.

Но юмор ни в коем случае не должен исчезать из этой сцены. Ленину самому весело от того необычного положения, в какое попал часовщик. И искринки юмора все время посверкивают в интонациях артиста, исполняющего роль Ленина.

Мы избегали фраз-анекдотов. Смех зрительного зала должен был быть уважительным.

А часовщик где-то в глубине просто захлебывается от удовольствия, что говорит с человеком, который может его понять, с которым можно поговорить, как с умным собеседником,— и этот собеседник — Ленин.

Мне хотелось, чтобы мой часовщик был таким человеком, которым мог бы заинтересоваться Ленин. Чем же заинтересовать?.. Так появилась его поэтическая влюбленность в свою профессию, выраженную знанием самых редких марок и неторопливым блужданием по лабиринтам колесиков, как по лабиринтам мудрости.

Работать над ролью с Леонидом Мироновичем Леонидовым оказалось необыкновенно увлекательно. Боже мой, сколько он знал! И о самых неожиданных вещах. И, что самое главное, знания его не были сухими и педантичными, это были взволнованные, восторженные, эмоциональные знания, точно они у него помещались не только в мозгу, но и в сердце. Именно такие знания, я уверен, и нужны актеру.

И здесь я не могу не поблагодарить Леонида Мироновича за то, что он не только делился со мной во время работы над «Кремлевскими курантами» своими знаниями, но и передал мне восторженное к ним отношение.

Спасибо вам, дорогой Леонид Миронович, что вы «насытили» меня часами, так поэтично рассказывая мне о «моем» ремесле, раскрывая предо мной почти сказочный мир тикающих колесиков. Это благодаря вам — страстному коллекционеру часов — я понял красоту этой профессии, научился прислушиваться к часам, как к живому существу.

Вы умели опоэтизировать даже самый бой часов! Вы вселили в меня влюбленность в механизмы, в маленькие камешки и винтики, в лабиринты колесиков.

Вы хотели, может быть, только обогатить мой образ — спасибо вам! — вы обогатили меня.

Зараженный страстью Леонидова, я углублялся в историю часов, и кремлевских курантов особенно. Ведь мой часовщик знает многое. Я не могу не знать то, что