Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

тех пор, когда я впервые сыграл роль адвоката в этом спектакле. Всего одна картина. Я всегда был к себе достаточно суров, так что, надеюсь, хоть этим заслужил право похвастаться. Даже после первого спектакля, сыгранного мной, я получил признание. И не только у зрителей и прессы, но, что самое главное, внутри театра. На репетиции мне аплодировал Владимир Иванович. Это большая честь!

Работали все над спектаклем тщательно. Проштудировали Льва Толстого. Вместе с режиссером В. Г. Сахновским внимательно изучали законодательство по бракоразводным процессам. Я так знал все его нюансы, все сложности и хитросплетения, что сам мог быть специалистом по бракоразводным делам. В театр для консультации был приглашен профессор В. Н. Дурденевский, который посвятил нас в крючкотворство в деле расторжения брака. Мы хотели даже вставить в текст инсценировки «Дело о солдате хабаровского гарнизона». После службы в армии тот застал свою жену в публичном доме, без паспорта, но с желтым билетом. Он подал на развод, но Святейший синод запретил расторжение брака. Мотивировал он это тем, что у нее есть желтый билет, а пребывание в публичном доме не является доказательством измены.

Знакомство с подобными фактами пополняло мои знания о предмете, о «моей» профессии адвоката.

Адвокатам приходится много говорить, убеждать, растолковывать, доказывать. И, видимо, каждый аргумент тем убедительнее прозвучит в устах юриста, чех большим количеством ассоциаций подкрепится он внутренне, в самом его, юриста, воображении. Адвокат произносит слова «бракоразводный процесс», «кассация», «доказательство» — и перед его внутренним взорох встают десятки и сотни подобных процессов, кассаций, доказательств. Если и у меня, Петкера, играющего роль адвоката, не будут возникать эти «видения», то слова роли не наполнятся соком жизни, соком профессии и я буду болтать их вхолостую. Это будет то, что в народе называется «пустой звук». Зная «всё» о подобных процессах, мне легко будет нафантазировать обстоятельства и подробности «моего». Тогда аргументы, которыми я хочу и могу сразить Каренина, прозвучат весомо; тем более весомо, что все это крючкотворство, все препоны созданы самим Карениным или такими, как он, и это мое злорадство непременно зазвучит в каком-то слове.

Эти мои знания поставят задачи моей роли в круг подобных проблем, и процесс Каренина, «мое» дело, займет в этом кругу подобающее место, а значит, и приобретет связи в ткани прошедшей и будущей жизни Каренина, Анны, Вронского и самого адвоката.

Но знания — это, конечно, еще не роль. Даже выученный диалог Толстого — тоже еще не роль. Но вот когда я вступлю в обоснованные взаимоотношения с партнером, в данном случае с Карениным, и между нами начнется борьба, вот тогда это будет роль, будет театр.

Работая над этой маленькой ролью, я понял творческий метод самого Толстого, и этот метод показался мне применимым и к актерскому творчеству — и ему свойственны эти сложные переплетения событий жизни и судеб людей.

Адвоката я играю уже много лет. Роль невелика. Но сколько бы лет актер ни играл хоть и маленькую роль — поиски новых красок не прекращаются никогда. В конце концов, это уже и поисками нельзя называть — это превращается в органическую потребность быть немножко не таким, как накануне. Не надо придумывать искусственно крючочков — ты и так уже не можешь быть одним и тем же, как не бываешь в жизни всегда одинаковым со всеми знакомыми.

К привычным крючочкам внимания я уже отношусь не как к технологии, а как к чему-то естественному, жизненному, без чего нельзя.

Роль Каренина играл Хмелев. У нас с ним всего одна сцена. Он приходит ко мне, адвокату, поговорить о своем бракоразводном процессе.

Мы люди незнакомые и должны как-то примериться друг к другу, перекинуть между собой мостки. И вот в этой примерке рождается бездна всяких возможностей для актера.

Ситуация не из простых. Я — адвокат довольно средний, Каренин — видный чиновник. Как вести мне себя с ним? Подобострастно? Благодарить за честь? Или принять как должное? Это решилось не вдруг, не сразу, не на одной репетиции. Это нащупывалось постепенно и медленно.

Мы хотели создать в кабинете адвоката атмосферу таинства — ну как же, здесь царствуют законы. Их уважает и адвокат, который им служит, и Каренин, который их создает. В такой торжественной атмосфере Каренину легче будет приступить к своей исповеди — ведь его дело не какая-то тривиальность, как у всех, с ним произошло нечто сверхъестественное.

Еще не приступая к разговору, мы создавали как бы предпосылки общения, готовились к нему: всматривались друг другу в лицо, сосредоточивались, я клал собранные в кулачки руки на стол и застывал в выжидательной, но энергичной позе, как бы сию минуту готовый ринуться в дело, Хмелев в смущении брался за кончик левой перчатки.

— Хм-хм,— произносил он, приготавливаясь.

— Хм-хм,— отвечал я.

И повисала напряженная беспокойная тишина. Но мы все никак не могли приступить к разговору. «Хм-хм» повторялось. Иногда мы «хмыкали» так долго, что самим становилось смешно. Но в этой картине нам нужен был не смех зрителя, а атмосфера настороженности. Со временем эти «хм-хм» ушли вглубь, мы как бы произносили их про себя, но настроенность подготовки к чему-то важному оставалась.

Долго мы не могли решить, что же за существо адвокат. А без этого нельзя было найти стиль его поведения. Мы пробовали и так и этак, пока Василий Григорьевич Сахновский со свойственной ему фантазией не заявил нам однажды:

— Он рукосуй!

Мы недоуменно задумались, не поняли сразу, что хотел сказать режиссер. Рукосуй… какое-то новое слово. Но, еще не поняв точного смысла, мы своим актерским нутром почувствовали его действенную заразительность. Потом мы сами постарались объяснить его себе.

Рукосуй — это человек бесцеремонный до наглости, он может вмешаться в любой разговор, перебить собеседников и начать подробно излагать свои дела. Понятие «скромность», желание остаться незамеченным ему не знакомы. Он всем лезет на глаза, сует свою руку в вашу и долго трясет ее.

Сахновский сказал это слово так вкусно, что сейчас же повеяло от адвоката хамством, циничным знанием и участием во всех далеко не честных и не чистых процедурах. Он как-то сразу стал у нас на два ранга ниже. Поэтому появилась пыль на его картинах и мебели, моль, летающая по кабинету. Определилась атмосфера человека по натуре своей второсортного, хотя и ловкого в делах — иначе Каренин не обратился бы к нему.

Сразу стало понятно, что адвокат рассматривает и изучает Каренина, присматривается к его поведению не с интеллигентной осторожностью и тактичностью, не изощряясь,