Все сначала! - Сириус Дрейк

Снял браслет. Повертел, проверил на себе и снова надел обратно.

Прибор пикнул и выдал то же самое.

— Это что вообще такое, — произнёс врач, ни к кому особо не обращаясь.

Структура каналов — обычная. Объём — начальный, студенческий почти. Но что-то ещё было. Отдельно от всего. Прибор его видел, но не знал, куда отнести, и просто моргал, как растерянный. Моргал и Ползунов, но дело от этого дальше не двигалось.

Доктор постоял над койкой с браслетом в руках, потом вышел в коридор и вызвал контакт на телефоне с говорящим названием «Главный, мать его».

Трубку взяли после четвёртого гудка. Голос сонный, но без претензий — привык.

— Дубов слушает.

— Андрей Витальевич, Прыгунов. Поступление. Молодой, без сознания, травмы не критичные. Бровь рассечена, ребро сломанно. Но у него показатели силы…

— Что с ними?

— Не читаются нормально, — признался Прыгунов. — Вроде всё стандартно, начальный уровень. Но рядом ещё что-то есть. Прибор видит, классифицировать не может. Без стихии, без цвета. Просто висит и пищит. Выдает пиктограмму нарушения резерва. Я вам уже отправил результаты на коммуникатор.

Дубов помолчал немного.

— Как фамилия пациента?

Прыгунов глянул в планшет.

— Хрусталев. Иван. Восемнадцать лет.

— Родственники?

— Сейчас… — он пролистал карточку. — Есть пометка. Дед — Рубинштейн Фома Харитонович.

В трубке стало тихо. Не просто пауза, а такая тишина, когда человек на том конце резко перестал дышать.

— Повтори, — сказал Стеблев.

— Рубинштейн. Фома Харитонович.

Ещё секунда тишины.

— Семён Олегович, слушай меня. Ничего не трогай. Травмы стабилизируй, бровь зашей, ребро зафиксируй. К показателям силы — не прикасайся. Вообще. Я еду.

— Андрей Витальевич, половина второго ночи, я мог бы просто…

— Я уже еду, — и сбросил.

Прыгунов задумчиво глянул на телефон, потом на окно, за которым окончательно стемнело.

— Впрочем… Все как всегда, — произнес он и направился в палату, буркнув на ходу: — Неведома херня…

Пациент лежал как лежал. Дышал ровно. Мокрые волосы на лбу, кровь в уголке губы засохла, синяк под глазом набухает потихоньку. Обычный парень, которого хорошо отделали.

Прыгунов сел на табурет, положил планшет с историей болезни на колено и уставился на него.

«Главный врач. Едет. В половине второго ночи. Из-за восемнадцатилетнего пацана с трещиной в ребре.» — пронеслось в голове.

Он перевёл взгляд на кольцо. Потом на лицо пациента. Потом снова на кольцо.

— Ну и кто ты такой, — спросил Прыгунов у тишины палаты, — что главный вот так бегает?

Пациент молчал.

В палате повисла тишина, нарушаемая только не ритмичным постукиванием капель о подоконник.

Глава 19

Потолок.

Белый, ровный, без единой трещины. Даже Австралии из водяного пятна нет. Скука.

Я лежал и пялился вверх, пытаясь понять, где я и почему все тело ноет так, словно по мне проехал каток. Потом каток сдал назад и проехал еще раз. Для верности.

В нос бил запах хлорки и чего-то лекарственного.

— Больница, — прохрипел я. — Опять.

Повернул голову. Ребра тут же отозвались тупой болью, напоминая, что с ними обошлись не очень вежливо. Рядом с кроватью, на пластиковом стуле, сидел мужчина в белом халате и что-то писал в планшете. Лет пятьдесят, усталое лицо, мешки под глазами.

— О, — произнес он, заметив мое шевеление. — Очнулся. Как самочувствие?

— Как будто я подрался с каменной стеной.

— Технически, так и было, — кивнул врач. — Ребро. Трещина. Бровь зашили, два шва. Гематомы по всему корпусу. Жить будешь.

— Спасибо. А вы…

— Прыгунов Семен Семенович, — представился он. — Дежурный врач. А ты у нас, значит, Хрусталев.

— Он самый.

Врач покосился на мою правую руку. Точнее, на кольцо. Золотой ободок с цифрой «100» тускло поблескивал в свете лампы.

— Поздравляю, что ли, — буркнул он. — Хотя не знаю, с чем тут поздравлять. Ты у меня за смену третий из сотни. Первые два, правда, лет десять назад были, но осадочек остался.

В этот момент дверь палаты открылась и внутрь вошел еще один мужчина. Высокий, седой, в халате, наброшенном поверх дорогого костюма. Вид у него был человека, которого подняли посреди ночи, и который очень старается делать вид, что это его совершенно не бесит.

— Андрей Витальевич, — кивнул ему Прыгунов и поднялся. — Пациент очнулся.

— Вижу, — кивнул седой и подошел к кровати. — Хрусталев Иван?

— Да, а вы…

— Дубов. Главный врач, — произнес он и, не спрашивая, взял мое запястье. Пальцы легли на пульс, а взгляд мужчины стал сосредоточенным, словно он не пульс щупал, а сейф вскрывал.

Я покосился на Прыгунова. Тот стоял у стены со скрещенными руками и наблюдал за начальством с выражением человека, который уже ничему не удивляется, но все равно удивляется.

— Скажите, — произнес Дубов, не отпуская руку. — Головокружения? Носовые кровотечения? Провалы в памяти?

— Эм… Нет. Только все болит.

— Жар внутри? Ощущение, что тесно? Как будто внутри что-то не помещается?

Я нахмурился.

— Нет. А должно?

— Нет-нет, — легко улыбнулся Дубов и отпустил руку. — Стандартный опрос. Отдыхайте, молодой человек. Утром выпишем.

Он развернулся и вышел. Прыгунов проводил его взглядом, затем посмотрел на меня.

— Стандартный опрос, — повторил он и хмыкнул. — Ну-ну.

— А что не так?

— Ничего, — пожал плечами врач. — Просто главный последний раз приезжал ночью в отделение, когда у нас трубу прорвало. Пять лет назад. Спи давай, чемпион.

Коридор больницы.

Дубов дошел до конца коридора, свернул к лестнице и достал телефон. Набрал номер по памяти, не из контактов.

Гудок. Второй.

— Слушаю, — раздался в трубке скрипучий старческий голос.

— Фома Харитонович? Дубов беспокоит.

— О-о-о, Андрюша! — голос тут же потеплел. — Сколько лет! Как твоя язва?

— Спасибо вашей микстуре, забыл про нее. Фома Харитонович, у меня тут ваш внук лежит.

Пауза. Короткая, но Дубов ее заметил.

— Живой?

— Живой. Ребро, бровь, синяки. Но я не поэтому звоню.

— А почему?

Дубов оглянулся на пустой коридор и понизил голос.

— Браслет показал… странное. Основные каналы стандартные, объем начальный. Но рядом что-то еще. Прибор классифицировать не может. Висит отдельным контуром и фонит. Я такую картину видел один раз в жизни. Восемнадцать лет назад. Вы понимаете, о чем я.

В трубке стало тихо. Так тихо, что Дубов слышал, как на том конце что-то мерно тикает.

— Данные из системы удали, — наконец произнес старик. Голос был другой. Без дурашливости, ровный и тяжелый, как чугунная плита. — Совсем. Браслет твой сглючил, бывает. В карту пиши стандарт.

— Фома Харитонович, я обязан…

— Андрюша, — мягко перебил старик. — Ты помнишь, кому ты обязан тем, что твоя дочь ходит?

Дубов прикрыл глаза.

— Помню.

— Вот и славненько. Утром заеду за обормотом. Сырников