За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

— Окстись, Настасья. Вон он, трактор-от. Целехонек.

— Уже вытащили?

— Твой с Аким Петровичем и вызволяли.

— Я как знала, что нехорошее что-нибудь сделается. Припозднилась я вчера у себя на огороде. Гляжу, шарашатся по задам с верхнего конца деревни мой с Витькой Агаповым. Мой-то еще ничего, держится, а Витька лыка не вяжет. На влазины забрели, дьяволы, к кузнецу.

При последних словах жены Саша Рыжий, сидевший с мужиками на лавочке, юркнул в жилую половину пожарной. После застолья у Недогонова побывал он у плотников — те отмечали завершение строительства коровника, — шел домой не шибко как твердо и наговорил зашумевшей было на него жене, что был у кузнеца, оберегал захмелевшего Витьку, а чтобы не свалился он с ног, пил якобы иной раз за него.

Неладно, понял Саша Рыжий, оборачивается дело. Был в Агаповке кузнец, и влазины были у него вчера, а все прочее придумал Саша Рыжий без усердия и, выглядывая в окошко, ждал теперь, как поведет себя жена, если вдруг откроется обман.

А на дворе все шло своим чередом.

— Чё это ты, девка, несешь, бог с тобой, — обиделась бабка Меланья. — Викторка-то с низов бежал. И один он топотил. Твово-то и близко с ним не было.

— Это почему же один?

— А вот отчего один — того я, милая, не знаю, — смиренно отозвалась бабка Меланья.

— Двое шли, — стояла на своем жена Саши Рыжего, но смекнула, что обманул ее муж. С его слов говорила она, как и с кем вернулся он домой. Теперь на попятный ей следовало идти, однако и сама она кое-что приврала для большей убедительности. Не была она вечером в огороде и ничего такого, кто что не вязал, не видела, но, коль признается, на смех могли поднять ее бабы, и оттого держалась уже рассказанного: видела, твердила, как возвращались Витька и муж ее домой, своими глазами, и шли они якобы точно от кузнеца.

— Я, девка, Викторку-то тоже не чужим глазом видела, — не сдавалась бабка Меланья. — Один он ломился из поскотины.

Бабы заперешептывались. Не сходились в происшествии этом концы с концами.

— Лешак! Ну, чисто лешак. Я его только по кепочке и признала за человека, — рассказывала бабка Меланья.

Но не лешаком же был на самом деле Витька, чтобы объявиться разом в двух местах, и бабы потянулись к деду Проне, который отирался около мужиков и которому знать полагалось, когда пропала машина.

— Тут я вам, бабы, не ответчик. Я об том, где надо, доложу, — отрезал дед Проня.

Бабы отступились от деда Прони ни с чем. Не скажет, знали, он ничего, если упрется, сколько ни донимай, и опять повели речь о Витьке.

— Ой, лихой Викторка парень.

— Бойчей-то и не сыщешь.

— К Ольге, значица, Викторку опять потянуло.

— Стара-то любовь, видно, памятна?

— Добро б только старая, — вступила в разговор жена Саши Рыжего. — Он давно новую завел. Шла я как-то домой за полночь, а он прямым ходом на сеновал к внучке твоей, Меланья Тихоновна, правится.

— Да ну? К Клавдюхе, что ль? — изумилась бабка Меланья.

— К ней, кума, к ней, — пропела жена Саши Рыжего и потупилась: не дело, мол, конечно, о таком на народе разговор вести, но остеречь она хочет, чтобы не вышло чего худого, и говорит о Клавдюхе только из участливости к бабке Меланье.

— Вот лешак! — закипела бабка Меланья и разругала бы Витьку вконец, да спохватилась, что, видно, не без вины тут и внучка ее. — А моя-то пакостница чего?

— Больше-то я, кума, ничего не видела.

— От ведь, кобелина!

— Ой, у меня каждый вечер из-за Ленки сердце не на месте. Рослая девка, а дурочка еще. Не ровен час, что случится.

И выяснилось скоро, что опасения эти не напрасны. Провожал, оказалось, Витька Ленку, за руку держал, но не сказал ни одного путного слова, насмехался, будто бы, что дуры девки, пялятся в небо — ах да ох, а там, дескать, нет ничего хорошего.

— Ну, совсем извели парня.

— Так ли уж плох Викторка?

— Истинно, истинно, девка. Работящий парень. Который год на колхозной доске Почета значится.

Это подали голос те, у кого не было девок, а бегали пока бесштанно мальчишки. Скоро росли они на вольном воздухе да хороших хлебах. И неминуемо должен был наступить тот срок, когда приметят они под стать себе голенастую девчонку. Невелика беда, толковали будущие свекровки, ежели проводил парень девку, с этого от нее не убудет.

— Не надо, бабы, о дочерях-то по себе судить, если и оплошал кто по молодости.

— Это мы-то? Да в наше время за экую срамотину родитель живого места на тебе не оставит. И помыслить не смели!

— Так уж и не смели, Меланья Тихоновна?

— Что ты, господь с тобой! Даже на ум такое не приходило.

Но, видно, и в стародавние времена заводились у девчонок в положенный срок греховные мысли, а кое за кем и грех числился. Бабы переглядываться стали, сдвинулись в тесный круг и, верно, забыли бы скоро, отчего затеялся у них такой разговор. Они уже о бабах из соседних деревень судачили и перебрали бы всех, у кого что неладное случилось, но тут появился Витька.

— О чем шумим, бабоньки?

— Вроде как о тебе, Викторка…

— Чего вдруг?

— Да ты прошлой ночью, Меланья Тихоновна сказывает, лешаком ей привиделся, — откликнулась из толпы жена Саши Рыжего.

— А-а. Это со мной бывает. К полуночи иной раз рога нежданно на голове отрастут и хвост между ног закудрявится.

— Эк, греховодник, — загудела бабка Меланья. — Чё несешь-то, лешак тебя забери.

— Долгонько, Викторка, прохлаждаешься. Знать-то, постеля у тебя нынче была мягкая?

— Нет, бабы. Не доехал я до мягкой