За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

Спал Витька вчера не на этой, отдающей холодком, постели. В прошлую ночь он забрался на сеновал, кинул в изголовье фуфайку, а под себя раскинул старый тулуп. Покойно было на сенной постели, мягко подавалась она под ним, когда он ворочался, и оседала с тихим шорохом.

Никакой назойливый звук не тревожил слух. В стайке шумно вздыхала корова, вскидывалась иногда на насесте задремавшая курица, но были эти звуки непременной частью ночи, и под редкие всплески их, в окружении духовитого сена, обволакивала Витьку сладостная дрема.

Спать Витька намерился до полудня, а то и дольше, но, пробудившись, уже не мог забыться даже на малое время. Вроде бы дремал он, но сквозь забытье слышал скрип ворот и стукоток калиток. Бабы выгоняли к стаду скотину, переговаривались неокрепшими со сна голосами и скоро снова, как прежде несогласно, забрякали задвижками и запорами, торопясь в избы по неотложным утром делам.

Стадо с отдаляющимся мыком коров и ревом приставшего к ним колхозного быка утянулось на прибрежное пастбище. Деревня притихла, но скоро во дворе Петра Ивановича заскрипел колодезный ворот, на крыльце у себя, зевая и охая, забренчала крышкой рукомойника любившая поспать Клавка. Охи ее были как известие, что отошло ото сна и озаботилось предстоящими трудами все не бог весть какое многолюдное население Агаповки.

Никак не тревожили Витьку утренние хлопоты односельчан. Он без интереса прислушивался к долетавшим из соседних дворов несуетным звукам занимавшегося дня, чувствовал, как обволакивает его сонная одурь.

Витька ощущал непонятную в теле тяжесть, и был он, как смертельно уставший человек, равнодушен ко всему, разладилась в нем всегдашняя собранность: ноги, чувствовал, тянуло, и все в нем стало неожиданно шатким. Дивился Витька этому несуразному состоянию, но не мог объяснить, что тому причиной.

Во дворе Саши Рыжего жалобно скрипнула непрочная на крыльце доска, взвыли несмазанные петли калитки. А спустя недолгое время Саша Рыжий прошел по улице неспешным после обеда шагом.

Витька вдруг представил, как скоро сядет Саша Рыжий с Недогоновым покурить у врытой в землю бочки, как полезет потом, матерясь вполголоса, под трактор, и неожиданно позавидовал ему, точно делал тот самое приятное дело. От безделья, как ни прикинь, маялся Витька. Удивила его эта догадка, но не обескуражила. «Не по своей воле гуляю», — подумал и, чтобы занять себя какой-нибудь работой, вышел во двор.

Под навесом высилась горка распиленных недавно березовых чураков. Витька отыскал в углу сарая припорошенный объедью колун, обустроил для работы место. Чураки без сучков были, и колол он их играючи. Работал Витька споро и в охотку, но дров оказалось мало. Через час он развалил пополам и исколол на аккуратные поленья последний чурак. Остужая взмокшую спину, Витька скинул рубашку и прислонился к столбу сарая.

Со двора было видно пожухшую в огороде картошку. За ней, на берегу, топорщился ивняк, а еще дальше, за речкой, высился сморенный зноем лес. Дремал он, казалось, и вместе с ним дремала на горе осевшая набок бесстожарная копешка сена.

Зимой вкруг стожка наметало снег. С наветренной стороны задувало его по самую макушку. И хоть невелик, случалось, был он, как нынче, в малотравное лето, а все равно оставалось на нем незабеленное снегом пятно. В стужу пятно это затягивало инеем, но, едва отпускал мороз, появлялось опять, все в том же, с овчинку, размере — безошибочный знак, что быть еще немалым холодам.

Морозы в иной год держались тут до апреля, и нет, казалось, тогда никакой надежды, что ударит когда-нибудь робкая поначалу весенняя капель. Но выпадал вдруг посередь вьюжного времени ясный день, и от пятна на стожке поднимался едва заметный парок, росло оно на глазах, и, значит, следовало ждать в недолгие теперь сроки теплой погоды.

Стожок на горе ставил кузнец. В неладном месте стоял он: через речку не было поблизости даже маломальского моста. Стожок кузнец зимовать оставлял, а весной, по насту, пока не вскрылась речка, увозил сено домой на салазках.

После того дня долго чернело на горе место от копешки, непривычное для глаз своей неприбранностью. Одонье иной раз припорашивало снегом, но уже не зимней силы были короткие метели, чтобы скрыть его.

Вешние ветры трепали разбросанные волти сопревшего сена, солнце податливо плавило под ними снег, и там, где стоял стожок, появлялась первая окрест Агаповки проталина. Выпадали годы, когда снег вокруг разоренной копешки съедало за несколько дней. В такую весну следовало ждать большого водополья и опасаться за сохранность мостов.

Тревогу каждый раз поднимал дед Проня. Задолго до того, как начинала вода ворошить на речке лед, он запасался прочными веревками, и виной тому была его маленькая банешка.

Хоромину эту поставил дед Проня на самом берегу речки. Видно, хотел он, чтобы была поближе вода, но не рассчитал, как высоко поднимется в иной год буйная снеговица, и как-то чуть было не уплыло сухое и легонькое строеньице. С той поры, если была угроза раздольного водополья, принимал дед Проня охранные меры и, пока не уходила речка в коренные берега, держал баню на привязи.

Витька и сам помогал однажды деду Проне ставить вокруг бани укрепы и, вспомнив сейчас об этом, не удивился той вроде бы ребячьей и смешной со стороны работе. Были привычны давно хлопоты деда Прони, и все в Агаповке, и у себя во дворе привычно и знакомо ему до каждой непотаенной от глаз мелочи.

Из-под прясел изгороди, отделявшей летний загон от огорода, выпер на картошку высоченный куст татарника. Он, сколько помнил себя Витька, рос тут всегда и, как во всякий год, достиг в свои сроки поры цветения. На малиновых цветках его деловито копошился шмель. Он, должно быть, знал, что берет тут последний нынче мед, и терпеливо склонялся над каждой, как маленький тюльпан, розеткой.

Через неделю слиняют головки татарника, а потом свернутся в неприглядные черные комочки, потянет ночью с речки холодом, и в близких к воде огородах обнажатся плети огурцов, ткнется в землю ботва картошки.

Знак осень подаст. После первого заморозка тепло