За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

— Кабы мои, тогда что. Тогда, пожалуйста. Я, Викторка, так смекаю: поставил морды Федор, булхактер наш, а то и выше бери — сам Никодим Тимофеич.

— У них своя речка под боком.

— Так оно. Да там, сказывают, даже лягушки повывелись. Обмелела речка-то.

— Ничего. Председатель и без рыбы как-нибудь перебьется.

— Лучше не тревожить, Викторка. — Дед Проня заступил дорогу к мордам. — На меня, гляди-ко, подумают. Кто, прикинут, рыбак в Агаповке? Прон Ефтихеич. Ну, значит, он, скажут, в чужие снасти заглядывает. Э-э, греха не оберешься.

Глаза отводил Витьке дед Проня. Его морды стояли в омуте. Узнал их Витька по держакам. Держаки были приметны. Выбирал их дед Проня все равно как иной мужик граблевище привередливой хозяйке, искал засохшие елушки, какие попрямее да без сучков, и обстругивал потом усердно, будто ладил невесть что для тонкой в хозяйстве работы.

Снасти у деда Прони в порядке были всегда и отменно сделаны. Выдавали они его всякий раз, и не всегда на хорошую славу.

Однажды инспектор рыбнадзора и корреспондент районной газеты витыль углядели в омуте. Ребятишки указали на деда Проню: его, сообщили, снасть и от внимания к ним увешанного фотоаппаратами парня похвастали, что дед в Агаповке самый добычливый рыбак.

Акт о промысле недозволенными орудиями был составлен на деда Проню, и запохаживало дело к тому, что будут у него большие неприятности. Но сообразил он, как отвести грозу, отказался наотрез признать витыль своей снастью.

Всяко уличали деда Проню инспектор рыбнадзора и бойкий парень-корреспондент: вязку сравнивали на конфискованном витыле с найденным во дворе у него изодранным бреднем, выставили в свидетели ребятишек, но те к тому времени смекнули, что похвастали неладно, стали мяться: не знают, мол, уверенно, чья снасть, и спасли тем деда Проню от штрафа и недоброго о нем известия в газете.

Витыль увезли. Дед Проня, слышно, промышлял рыбу после того случая чем попроще: морды плел, ставил переметы и делал это будто бы с оглядкой. Он, видно, и теперь опасался, как бы не сказал Витька чего лишнего инспектору рыбнадзора, если признает, что стоят в омуте его морды. Твердо держал оборону дед Проня, поширкивал скорбно носом, что приходится ему оберегать чужое добро, и был полон решимости не пускать Витьку к укрытым в кустах держакам.

Витька отступился. Но интересно было, как поведет себя дед Проня, если сказать ему о держаках. Качнулся Витька в сторону, скосил глаза на чащовник:

— Держаки-то твои, дед!

— Мои, — обреченно сказал дед Проня. — Прибежал этта-ка ко мне булхактер. «Сделай, — говорит, — Прон Ефтеич, десяток держаков». Я, ясное дело, исполнил все честь по форме, потому как власть Федор, а ему, хвати так, может, сам Никодим Тимофеич такое указание дал.

— Ему, конечно, не откажешь, — согласился Витька и заскорбел было, что понимает, каково работать по прихоти чужого человека, но все уже клокотало в нем от распиравшего смеха, не сдержался он, ткнулся на землю, где стоял, и припал головой к коленям. — Ох, силен, дед! С тобой, пожалуй, всему районному рыбнадзору не управиться.

— На что я, Викторка, этой организации? — смиренно отозвался дед Проня. — Я ведь теперь только удочками рыбачу.

— Да ну?

— Истинно, Викторка.

— А карасей в Козьей протоке ты тоже удочками промышлял?

— Там, помнится, мы на паях с тобой промышляли, — повеселел дед Проня.

— Когда это?

— Эка, какой ты, Викторка, непамятный. Подумай-ка хорошенько, может, и падет что на ум.

— А-а. Верно!

Было такое дело — промышлял он карасей с дедом Проней. Наткнулся Витька на него мимоходно, когда с работы шел. Дед Проня ходил по берегу Козьей протоки и с вожделением поглядывал под росшие из воды кустики. Осока возле них шевелилась, и ходила ходуном от набившихся в протоку карасей водяная крапива. Витька приловчился рыбачить штанами и в два захода поймал десяток, как на подбор, одномерных карасей. Дед Проня по берегу бегал, советы подавал, но исчез вдруг ненадолго и приволок будто бы спрятанный кем-то в прибрежном ивняке бредень.

Мешок, а то и поболе, взяли тогда в протоке рыбы, Витька в бредень ее свалил и едва дотащил до бани деда Прони. Без корысти, на азарте рыбачил он. Рыбы домой взял, пожалуй, не больше того, что штанами поймал, но факт — был соучастником недозволенного промысла.

— Вот то-то и оно, — вздохнул дед Проня. Сама скорбь был он. — Я ведь, коль и ввяжусь рыбачить добычливой снастью, почитай, по нужде каждый раз.

— И хариусов с Пушкой по нужде ловил?

— А то как же? — вскинулся дед Проня. — Федор, значит, и сбил меня с панталыку. Нагрянул, гляди-ко, ко мне после первых инеёв. «Харюз», — говорит, — слышал, сейчас хорошо ловится». Должо́н, ответствую, потому как кормиться ему осталось всего ничего. «Вкусна, — говорит Федор, — эта рыба, жиру в ей, как в поросенке». Словом, обхаживает он меня, ровно неподатливую девку, а сам, однако, не мычит и не телится. Не обнаруживает, значит, истинных намереньев. Да как тут не смекнуть, куда гнет! Понятно, отвел я его на Каменушку и снасть ему там честь по форме наладил.

Дед Проня опечалился: нет, мол, ничего хуже, как поступаться своей волей, да что он поделает, если пожарник он всего-навсего, подневольный со всех сторон человек. Витька посмеивался.

— Много поймали?

— Больше-то у костра, Викторка, топталися, — отмахнулся дед Проня. — Мороз нечередно ударил. Да… — Помолчал он, вспоминал, видно, ту неудачную рыбалку и усмехнулся вдруг одними губами. — Там и рыбы-то как следует не было. Много выше в омутах она стояла. Звал меня Федор в те места, да я, гляди-ко, дорогу туда запамятовал.

— Ты! Дорогу запамятовал?

— Ага, — невинно откликнулся дед Проня.

— Во, стратег! — Витька расхохотался. — Я, дурак, его в пожарники определил. Тебе, дед в руководящий состав надо. На отчетном собрании я тебя в члены правления выдвину.

Дед Проня не отозвался. Только головой покачал осуждающе, что ничего-то не смыслит