За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

— Я знала, что ты любишь меня, — и спросила как об известном: — Любишь ведь?

— Люблю, — поспешно отозвался Витька и, хоть не знал толком, так ли это, — люблю, — повторил, чувствуя, что в слове этом прощение ему за содеянное. Было оно, догадался, в Ольгином понимании, особой цены. Случалось, говорил его Витька девчонкам, но не помнил, чтобы вызвал тем у них окончательное доверие, сторожились, помнил: надо, мол, тому подтверждение, и не мог найти сейчас никакого объяснения, отчего оказалась Ольга столь доверчива.

— В клубе я тебя сразу приметила, — негромко, но внятно сказала она, уже не скрывая нежности в голосе и не думая, должно быть, что можно истолковать слова ее нехорошо как-нибудь или осудить ее за неподобающую девчонке откровенность. — А потом я тебя во сне стала часто видеть.

— И я тебя видел, — соврал Витька, чтобы поддержать разговор.

— А как?

— Ну… обыкновенно.

— Ты мне часто большим-большим снился. На руках как-то меня нес, и сбылось вот…

Ольга на мгновение припала к Витьке всем телом, отодвинулась затем и, осторожно высвободив руку из-под головы его, уронила ее вдоль себя на поло́к, повернулась на спину и лежала так, глядя в закопченный потолок, не пряча счастливой улыбки, точно была она не в шаткой бане, а в невесть какой красоты хоромах.

Солнце на дворе, видно, склонилось за полдень. В бане посветлело. Витька разглядел черные стены ее, павшую в углу каменку, и от убожества этого, от запаха прелого дерева стало ему не по себе.

А Ольга точно не замечала неприглядности их случайного пристанища и, как не тут была, улыбалась чему-то и казалась оттого еще больше загадочной.

Не находил Витька никакой причины радоваться, но понимал, что все равно Ольге, где они сейчас. Счастливой была она и, видно, чувствовала что-то такое, чего никогда не доводилось испытывать Витьке.

Из почтительности к этому неведомому чувству да оттого еще, что боялся Витька спугнуть радость Ольги, он терпеливо сносил все неудобства, искал подходящий случаю предлог, чтобы увести Ольгу из бани и не нарушить при этом ее доброго настроения.

Весна на дворе стояла и, как положено, в серединный свой срок поспешно доплавляла маленькие, как обмылки, лахтины снега. С шорохом осел, слышал Витька, за стеной бани все еще большой сугроб, воробьи, слышал, дрались на крыше, и даже, как вода в речке поплескивала, слышал он — так напряглось в нем все от ожидания спасительного «чего-нибудь».

Плеск воды вдруг надоумил Витьку сказать Ольге, что может затопить их тут, что уходить надо из бани, пока не поздно.

Витька повернулся к Ольге, и она тотчас повернулась к нему.

— Иди сюда. — Ольга подвинулась, освобождая Витьке место рядом с собой. — Иди, — позвала затаенно, и от украдчивого голоса ее пропало столь твердое недавно намерение, но и другое что: как разговаривать с ней, как быть ему в этом неловком со всех сторон положении, он по-прежнему не решил для себя и покорно припал к Ольге и обнял ее бездумно.

Ольга тряхнула головой, хотела поправить наползавшие на глаза волосы, да только хуже сделала и завесилась совсем текучими прядями. Пахло от волос ее уже знакомыми Витьке духами и еще чем-то, тоже приятным. Запах этот не смешивался ни с какими другими и не терялся средь прогорклого от сырости банного духа. Вроде чуть внятным был он, а тревожил, стеснял дыхание. Убрать собрался Витька мешавшие ему волосы, встать хотел, но уже не властным был он над собой: все в нем налилось тяжестью, жаром все взялось, и он стиснул Ольгу, нашел губами ее губы и почувствовал, как дрогнули они и сама она дрогнула, безропотно покорная его рукам.

Витька засыпал. Сквозь дремоту он еще слышал негромкие, как шепот, слова Ольги.

— Не спи, Витенька, не спи, — просила она, но тоже сморенным голосом.

Голос ее отдалялся с каждым мгновением и пропал скоро. Какой-то частью неповергнутого в сон сознания Витька отметил еще, как коснулась щеки его теплая рука Ольги, и с ощущением этим канул в благостную тишину.

Проснулся Витька от шороха. Вроде некому было шуметь тут. Рядом с ним Ольга спала. В бане и окрест нее все пребывало в послеполуденном безмолвии, но шорох этот, знал Витька, не от ветра был, не от опавшего где-нибудь поблизости сугроба. Предчувствуя неладное, встал он тихонько, чтобы не разбудить Ольгу, прошел к дверям и, когда взялся за скобу, понял, что не ошибся в своих предположениях.

Дверь была приперта.

Витька налег на нее плечом, да, видно, не палка и даже не крючок держали ее. Дверь не подалась.

Все в бане у деда Прони было шатким, а вот дверь оказалась крепкой. Взломать ее — ось бы тележная сгодилась, из которых делали в Агаповке основание каменок, но дед Проня и тут поступил по-своему и сложил гальку на тонкое полосовое железо. Сгорело железо местами, местами порвалось от ветхости и не могло послужить даже маломальским взломным инструментом.

Витька кочергу поискал. На полу, средь вынесенного водой из всех потаенных мест хлама, валялись мокрые голики, дрова мокрые, а кочерги не было. Вместо кочерги держал в бане дед Проня когда-то длинную, должно быть, но уже сожженную с одного конца и короткую теперь палку. Витька попытался поддеть дверь той палкой в неприлегавшем в паз углу, да напрасно, понял, канителится, и навалился на хлипкий косяк.

Отстоявшие все возможные сроки, тонкие в косячном выеме концы простенка хрустнули еще здоровой кое-где плотью и сломались все сразу. Тихо сломались они, изопрело давно нестойкое в сырости дерево, но Ольга услышала хруст его, вскинулась и села на полке́, поджав под себя нахолодавшие ноги.

— Что случилось? — спросила она и, должно быть, не поняла со сна постигшей их беды, надела сапожки и принялась было прибирать волосы.

— Закрыли нас, — сказал Витька и, нащупав за дверью подпорку, с трудом отвалил короткое бревешко.

— Кто закрыл?!

— Не знаю.