Хирург из будущего - Федор Серегин

Я сжал её ладонь крепче. За эти месяцы я потерял Людмилу, Дурново, многих, кто был дорог. А Мария — та, с кого всё начиналось, вернулась. Будто судьба дала ещё один шанс.

— Вы надолго?

— Пока не знаю. Но я бы хотела остаться, если вы не против.

— Не против. Нам всегда нужны врачи.

Она улыбнулась и мягко высвободила ладонь.

— Идите. Вас, кажется, ждут.

Я обернулся. На набережной Бублик размахивал руками и орал:

— Товарищ Туманов! Митинг! Вас речь держать зовут! Красин сказал без вас не начинать!

Я двинулся к Дворцовой. За спиной оставалась Мария и она смотрела вслед. Я знал это, хоть и не оборачивался. И от этого становилось чуть теплее.

Площадь забили так, что яблоку негде упасть. Матросы в бушлатах, рабочие в промасленных куртках, студенты, женщины с детьми. Красные флаги колыхались над толпой, снег кончился, но ветер дул по-прежнему, и лица у всех были красными от холода.

Меня провели к трибуне, Красин шагнул навстречу и пожал руку.

— Товарищ Туманов, вы сделали, что должны. Теперь скажите им это.

Я поднялся и оглядел площадь. Тысячи лиц. Тысячи глаз. Гул стихал, как затихает ветер перед грозой. Я должен был сказать то, что они хотели услышать. Но я мог сказать только то, что знал.

Поднял руку — тишина стала полной.

— Товарищи, мы сделали это. Зимний взят. Власть теперь принадлежит Советам.

Толпа взревела. Я дал им покричать и снова поднял руку.

— Но я здесь не для того что бы праздновать. Я здесь что бы вспомнить тех, кто не дожил до этого дня.

Тишина наступила мгновенно. Я обвёл глазами лица и начал называть имена.

— Чиж. Машинный квартирмейстер с «Бравого». Умер у меня на руках на палубе под обстрелом. Мы сожгли мебель, чтобы довести корабль до порта, а его не спасли.

— Вакуленчук. Матрос, с которого всё началось. Убит офицерской пулей за то, что отказался есть гнилое мясо. Его похороны в Одессе подняли город.

— Яшка. Молодой матрос с «Потёмкина». Погиб в бою за Феодосию. Умер на моём столе.

— Лейтенант Дурново. Мой бывший командир. Остался верен присяге и погиб в бою с нами. Перед смертью отдал мне честь.

Я замолчал. В горле стоял ком. Вдохнул глубже и произнёс последнее имя, что далось труднее всего:

— Людмила. Связная, агитатор, боец. Она верила в победу больше, чем кто-либо. Погибла, доставляя оружие для восстания. Я обещал ей, что мы дойдём до конца и мы дошли!

Над площадью повисла тишина. Женщины плакали. Матросы снимали бескозырки. Старый рабочий в первом ряду крестился.

— Мы победили не потому, что сильнее, — продолжил я. — А потому, что правда была на нашей стороне. Но теперь самое трудное — не предать эту правду. Не стать теми, кого свергли. Не забыть, ради чего начинали. Завтра будет трудно, очень трудно. Но если останемся вместе, то справимся. Потому что мы народ. И теперь мы — власть.

Тишина взорвалась. Толпа ревела так, что закладывало уши. Я стоял и смотрел на это море людей, понимая, что сделал всё, что мог. Сказал всё, что должен. Оставалось только жить дальше.

Когда спустился, Красин тронул меня за локоть.

— Семён Семёнович, один человек хочет с вами лично познакомиться.

Рядом с ним стоял невысокий коренастый мужчина. Пальто простое, без знаков различия, но я сразу понял, кто передо мной.

— Владимир Ильич, — протянул он руку.

— Туманов Семён.

— Знаю, дорогой. Вы сделали, что должны. Теперь наша очередь.

Я смотрел на него и думал: скоро этот человек возглавит государство, которое я изучал по учебникам истории. Но сейчас он был просто уставшим решительным человеком. Таким же, как я.

— Удачи, — сказал я.

Он кивнул и ушёл, увлекаемый своими людьми. А я стоял у трибуны, смотрел на море красных флагов и чувствовал, как усталость наваливается тяжёлым грузом.

Я отошёл к стене Зимнего и опустился на ящик из-под патронов. Ноги не держали. Усталость навалилась разом — не та, что после боя или операции, а другая, глубинная, которая копилась месяцами и теперь вырвалась наружу. Площадь пустела. Люди расходились, унося флаги и раненых.

Шаги за спиной я услышал, но не обернулся. Анна Петровна подошла неслышно и остановилась рядом. В руках жестяная кружка с помятым краем.

— Выпейте, тут просто вода. Но могу принести водки, нужно?

Я поднял глаза. Она стояла передо мной: молодая, спокойная, с тем самым выражением лица, которое я помнил по старой фотографии из дедова альбома.

— Спасибо, нет, — я взял кружку и сделал глоток.

Вода была холодной и чистой. Вспомнилось, как после смерти Людмилы Пётр принёс мне чай с душицей и стоял рядом, не зная, что сказать. Тогда я пил и думал, что больше никогда не почувствую тепла. А теперь простая вода из жестяной кружки замыкала этот круг.

— Вы очень устали, — сказала она.

— Есть немного, многое произошло.

— Вам нужно отдохнуть.

— Отдохну, позже.

Она кивнула и отступила, не задавая больше вопросов. Вдалеке Пётр суетился вокруг раненого матроса и громко втолковывал:

— Не дёргайся! Сейчас перевяжу и борща принесу. «По-потёмкински» называется! Я его ещё в Одессе придумал. Попробуешь и сразу поймёшь, за что мы боролись!

Матрос слабо улыбался. Я поймал себя на том, что тоже улыбаюсь. Этот нелепый кок с поварёшкой за поясом умудрялся оставаться человеком даже в аду.

Я поднял глаза и встретился взглядом с Марией. Она стояла у колоннады, чуть поодаль, и смотрела на меня. Не подходила — понимала, что нужно время. Чуть кивнула, и я ответил тем же. Мы ещё поговорим. Теперь у нас было время.

Я закрыл глаза и позволил себе то, чего не позволял с того дня, как Людмила умерла у меня на руках. Вспомнил её живой. Вот она стоит на корме «Потёмкина», кутается в шинель и говорит: «Не бросай дело. Обещай мне». Я слышал её голос отчётливо и ясно, словно она стояла рядом.

«Я сдержал слово», — ответил мысленно.

Где-то за Невой прозвучали редкие выстрелы, видно добивали очаги сопротивления.

Я открыл глаза и посмотрел на город. Петербург лежал передо мной, окутанный снегом. Красные флаги над Зимним. Всё было кончено, но с другой стороны всё только начиналось.

— Анна Петровна, спасибо за воду.

— Вы спасли моего отца.

— Вы спасли его