Хирург из будущего - Федор Серегин

— Командир головного миноносца — лейтенант Дурново, — произнёс я глухо. — Мой бывший командир с «Бравого».

Матюшенко помолчал, потом спросил:

— Он знает, что ты здесь?

— Сейчас узнает.

«Потёмкин» на полном ходу ворвался в зону боя. Я приказал дать предупредительный залп из шестидюймовок — снаряды легли в полкабельтове от головного миноносца, взметнув столбы воды. Дурново обернулся, и я увидел, как он поднимает бинокль. Как смотрит на красный флаг. Как замирает.

В этот момент между нами было не больше мили. Я смотрел на него, он на меня, и в этой тишине, нарушаемой только плеском волн, мы оба знали, кто мы друг другу. Когда-то — командир и врач. Когда-то — товарищи по оружию. Теперь — враги.

Он опустил бинокль. Я видел, как он повернулся к рулевому и что-то сказал. Видел, как Морозов вынул трубку изо рта и покачал головой. А потом миноносец Дурново развернулся и дал залп по транспорту.

— Сволочь, — прошептал я, не узнавая своего голоса.

Снаряд попал в корму «Марии». Транспорт содрогнулся, и я увидел, как на его палубе что-то рухнуло — кажется, надстройка. Чёрный дым стал гуще. Я смотрел, не в силах оторвать взгляд, и мысленно повторял: «Только не она. Только не она».

— Огонь! — рявкнул Матюшенко.

«Потёмкин» открыл ответный. Миноносцы Дурново, поняв, что перевес не на их стороне, начали отходить. Они маневрировали умело, прикрывая друг друга, и я невольно отметил, что Дурново знает своё дело. Через четверть часа бой закончился. Миноносцы скрылись за горизонтом, а «Мария» дрейфовала, окутанная дымом и паром.

Я спустился в шлюпку вместе с санитарами. Мы причалили к борту, и я поднялся по штормтрапу, не чувствуя рук. На палубе меня встретил Бублик — бледный, с перевязанной головой, но живой.

— Товарищ Туманов… — начал он, но я перебил:

— Где она?

— Там, — он махнул в сторону кормы. — Её ранило… Тяжело.

Я не помню, как шёл по этой палубе. Помню только, что ноги были ватными, а сердце колотилось как бешенное. На корме, у перевёрнутой шлюпбалки, лежала она. Лицо белое, в испарине. Глаза закрыты. На груди, чуть ниже ключицы, расплывалось тёмное пятно. Пульс нитевидный, едва прощупывался.

— Носилки, — сказал я, и голос мой был спокойным, почти чужим. — Быстро. И готовьте операционную на «Потёмкине».

Санитары засуетились. Я стоял над ней, глядя на рану, и мысленно прокручивал всё, что нужно сделать. Войти в плевральную полость. Остановить кровотечение. Ушить лёгкое. Поставить дренаж. Я знал эту операцию наизусть. Я делал её десятки раз. Но сейчас, глядя на Людмилу, я впервые не был уверен, что справлюсь.

Грохот разрыва ещё не стих, а я уже бежал. Палуба «Марии» дымилась, искореженные листы обшивки торчали, как сломанные рёбра, и в воздухе стоял запах пороха, горящего дерева и крови. Санитары с носилками, посланные со мной, едва поспевали. Я перепрыгивал через обломки и в голове билась только одна мысль: «Успеть. Только успеть».

Её я увидел у перевёрнутой шлюпбалки, возле которой она стояла во время боя, руководя огнём. Она лежала на боку, придавленная обломком реи, и не шевелилась. Лицо белое, в испарине. Глаза закрыты. На груди, чуть ниже ключицы, расплывалось тёмное пятно, и кровь уже пропитала шинель насквозь.

— Людмила! — я опустился на колени и вцепился в запястье, нащупывая пульс.

Нитевидный. Едва прощупывается. Она была жива.

— Носилки! — рявкнул я через плечо. — Быстро!

Санитары подбежали. Я осторожно приподнял обломок, и двое матросов, крякнув, оттащили его. Я склонился над ней, разрывая остатки шинели и рубашки, чтобы добраться до раны. Входное отверстие — небольшое, рваное, чуть ниже ключицы, с оплавленными краями. Осколок, судя по всему, прошёл касательно, но глубоко — пробил плевру и, возможно, задел лёгкое. Кровь шла толчками, и я сразу понял: задета крупная артерия.

— Жгут не наложить, — пробормотал я вслух, больше для себя. — Нужна операция. Давящую повязку, быстро!

Санитар подал бинт. Я прижал тампон к ране, фиксируя его круговыми витками, и скомандовал:

— На «Потёмкин» её. Немедленно. Готовьте операционную.

Её подняли и понесли. Я шёл рядом, держа её за руку, и эта рука была холодной, как лёд. В шлюпке, пока мы шли к броненосцу, она вдруг открыла глаза. Взгляд мутный, но она узнала меня.

— Семён… — прошептала она.

— Молчи, — ответил я. — Не трать силы. Всё будет хорошо.

— Транспорт…

— Транспорт держится. Ты своё дело сделала. Теперь моё.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, и она снова закрыла глаза.

На «Потёмкине» её внесли в лазарет. Гольдберг уже приготовил операционную: инструменты прокипячены, шёлк и кетгут разложены, таз для крови на месте.

— Ассистировать будете? — спросил я Гольдберга.

— Да, — ответил он просто. — Что нужно делать?

— Тампоны и инструменты.

— Хорошо.

Я встал к столу. В свете керосиновых ламп её лицо казалось вылепленным из воска — бледное, заострившееся, без единой кровинки. Грудь едва поднималась — дыхание было поверхностным, прерывистым, и каждый вдох давался ей с трудом. Я смотрел на неё и заставлял себя видеть не Людмилу, а просто пациента. Просто раненого, которого нужно спасти. Потому что если я сейчас позволю себе чувствовать, я не смогу работать. А я должен.

— Начинаем, — произнёс я, и голос мой был спокойным, почти чужим. — Скальпель.

Гольдберг подал инструмент. Я сделал разрез — не по входному отверстию, а шире, открывая доступ к подключичной области. Кожа разошлась, и кровь залила операционное поле. Гольдберг промокнул тампоном, и я увидел то, что ожидал: осколок прошёл под ключицу, пробил плевру и задел верхнюю долю лёгкого. Кровотечение было сильным — пульсирующим, артериальным. Где-то здесь проходила ветвь подключичной артерии, и осколок её разорвал.

— Зажим, — бросил я.

Гольдберг подал. Я наложил зажим на кровоточащий сосуд, но кровь продолжала хлестать — артерия была задета выше, в труднодоступном месте, почти у самого купола плевры. Мне нужно было расширить доступ.

— Ещё скальпель. И расширитель.

Я работал быстро, но осторожно. Каждое движение было выверено до миллиметра — я знал, что одно неверное прикосновение может повредить подключичную вену или блуждающий нерв. Пальцы, казалось, жили собственной жизнью, и я мысленно благодарил ту самую мышечную память прадедова тела, которая когда-то так меня напугала, а теперь спасала.

Расширив доступ, я наконец увидел источник кровотечения.