Хирург из будущего - Федор Серегин

Шмидт опустил ложку в миску. Потом ещё раз. Потом отложил ложку и посмотрел на Петра с таким выражением, словно тот предсказал ему будущее.

— Это… потрясающе. Я такого борща не ел никогда. Даже в офицерской кают-компании.

— А чего ж вы хотели? В офицерской кают-компании борщ варят без души, по инструкции. А инструкция чтоб не отравиться. Для вкуса душа нужна. Я ж когда варю, с каждым овощем разговариваю. Свёкле говорю: «Ты у меня сладкая будешь, как победа». Капусте: «Ты хрусткая будешь, как устав». А мясу: «Ты сытное будешь, чтоб матрос до вечера сыт был».

Шмидт рассмеялся впервые за всё время. Смех у него оказался неожиданно молодым, почти мальчишеским, и я вдруг увидел в нём не пламенного революционера, а просто уставшего человека, который хочет есть.

— Пётр, вы не просто кок. Вы философ.

— Да какой там философ. Я ж просто готовлю. Мне главное, чтоб тарелки пустые были. Ежели пустая, значит я своё дело сделал.

Я доел борщ и поднялся.

— Спасибо, Пётр. Ты нас спас.

— Да чего уж там. Вы воюете, а я кашеварю. Каждому своё.

Я вышел на палубу. Ветер посвежел, красный флаг над «Очаковом» полоскался на фоне серого неба. Где-то там, на «Потёмкине», ждали новые заботы. Но сейчас, на несколько минут, я мог просто стоять и дышать.

Ночь после боя опустилась глухая. На палубе «Потёмкина» горели только дежурные фонари, матросы спали прямо у орудий, завернувшись в шинели. Я вышел на корму глотнуть свежего воздуха и оперся на планширь. Руки ещё дрожали после операции.

Шаги за спиной я узнал сразу.

— Ты как всегда не спишь.

— С тебя пример беру.

— У тебя руки дрожат.

— Пройдёт.

Людмила закурила, выпустила дым в тёмное небо. Мы долго молчали. Сегодня мы потеряли семерых.

— О чём ты думаешь?

— О Николаеве. Ты так и не рассказала, как там было.

Она заговорила негромко, без эмоций, как докладывают о проделанной работе: как вошла в город с отрядом Бублика, как встретилась с подпольем на конспиративной квартире, пропахшей кислой капустой и табаком. Как рабочие судостроительного, ещё недавно боявшиеся выходить на улицу, слушали её и постепенно загорались надеждой. Как организовали дружины, учились стрелять, прятали оружие в подвалах.

— Было трудно. Но мы справились.

— Ты справилась.

— Мы. Я не одна это делала. Со мной были люди, которые верили. Без них ничего бы не вышло.

— Ты умеешь заставлять верить.

— Это… не заставлять. Просто говорить правду. Люди чувствуют, когда врёшь. А когда говоришь правду — идут за тобой.

Я повернулся к ней. В свете фонаря лицо осунувшееся, но глаза блестели знакомым блеском.

— Ты всё ещё пишешь свою книгу?

— Пишу. Сегодня добавил раздел об огнестрельных ранениях грудной клетки.

— Думаешь, это кому-то пригодится?

— Думаю, да. Если меня убьют, пусть хотя бы книга останется.

Она долго молчала, потом сказала тихо:

— Тебя не убьют.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я не позволю.

Я усмехнулся. Мы стояли на корме, и её ладонь согревалась в моей.

— Иди спать, Семён. Завтра снова в море.

— Иди. Я ещё постою.

Она сжала мою ладонь в последний раз и ушла в темноту.

Утро после боя выдалось серым и холодным. Ветер дул с моря, принося запах пороха и сырых водорослей. Я стоял на мостике и смотрел на удаляющийся Севастополь — развороченные форты, дымящиеся развалины батарей, покосившийся мол. Над «Очаковом» ещё реял красный флаг, но ему уже недолго осталось. Мы уходили.

— Курс зюйд-вест, держать десять узлов.

— Есть.

Рядом на мостике стояли Шмидт и Людмила. Фельдман остался на «Георгии», Плесков на миноносце. Семеро убитых, полтора десятка раненых. Я смотрел на удаляющийся берег и думал: мы сделали всё, что могли. Но достаточно ли?

— Вы думаете, мы правильно поступили? — спросил Шмидт, словно прочитав мои мысли. — Что ушли?

— У нас не было выбора. Чухнин стянет сюда всю артиллерию. Останемся — расстреляют в бухте.

— Понимаю. Но Севастополь сердце флота. Если бы удержали…

— Не удержали бы. У нас три корабля и «Очаков». У них вся береговая оборона и эскадра Кригера, которая может подойти. Мы выиграли бой, Пётр Петрович, но не войну.

— А когда выиграем войну?

— Когда возьмём Зимний. Всё остальное лишь подготовка.

Он замолчал. В нём боролись радость от того, что выжил и что восстание не было напрасным, и горечь от того, что город, который он мечтал освободить, остался в руках врага. Я понимал его. Я чувствовал то же самое.

Через час, когда Севастополь скрылся за горизонтом, на мостик поднялся сигнальщик.

— Товарищ командир! Дымы на горизонте! Одиночное судно, идёт курсом на нас.

Я выхватил бинокль. В серой дымке маячил силуэт небольшого парохода, без опознавательных знаков, но идущий прямо к нам, словно знал, где искать.

— Это за нами? — спросила Людмила.

— Или за Шмидтом. Может, связной от Красина? А может, ловушка.

— Один пароход против четырёх вымпелов — не ловушка, — заметил Матюшенко. — Скорее курьер.

Пароход был старым, тихоходным, без орудий. Когда подошёл ближе, я заметил на палубе человека в штатском — он размахивал руками, пытаясь привлечь внимание.

— Поднять сигнал: «Приблизиться и лечь в дрейф». И приготовить шлюпку. Я сам встречу гостя.

Через полчаса пароход замер в кабельтове от «Потёмкина». Шлюпка доставила на борт человека в потёртом пальто и с саквояжем. Невысок, коренаст, седые виски, цепкий взгляд. Красин.

— Товарищ Туманов, полагаю? А я к вам с приказом из Центра. И с планом.

— Мы ждали вас. Прошу на борт.

Он кивнул и шагнул на палубу. За его спиной, на пароходе, уже готовились передать какие-то ящики — видимо, не только приказ, но и снаряжение. Я смотрел на Красина и думал: этот человек, которого я никогда не видел, теперь станет ключом к декабрьскому восстанию. Всё начнётся всерьёз.

— Куда теперь? — спросил Матюшенко, подходя.

— В Одессу, — ответил Красин, опережая меня. — Там вас ждут. А потом Москва.

Я переглянулся с Людмилой. Она чуть кивнула, и в её глазах я прочёл то же, что чувствовал сам. Мы сделали всё, что могли, здесь. Теперь новый этап. И он начнётся прямо сейчас.

Глава 22

Погрузка

Порт встретил нас холодным декабрьским ветром и