Хирург из будущего - Федор Серегин

Я обвёл взглядом собравшихся — разных людей, объединённых одним: готовностью идти до конца. Частник, мрачный и надёжный. Гладков, восторженный и преданный. Дед, старый и опытный. Шмидт, идеалист и романтик. И мои — Матюшенко, Фельдман, Плесков. Мы были разными, но сейчас мы были вместе.

— Тогда по местам. Через час начинаем. И пусть те, кто нас боится, дрожат.

Все начали расходиться. Шмидт задержал меня у выхода:

— Знаете, Туманов, я до последнего не верил, что доживу до этого дня. А теперь верю.

— Это хорошо. Вера она как топливо. Но не забывайте про расчёт.

— Постараюсь.

Я вышел на палубу. Ветер крепчал, и красный флаг над «Очаковом» хлопал. Через час начнётся бой. И я надеялся, что мы к нему готовы.

Бой начался ровно в девять утра.

«Потёмкин» первым открыл огонь по Северной батарее. Грохот двенадцатидюймовок ударил по ушам, корпус броненосца содрогнулся. Я стоял на мостике, вцепившись в планширь, и смотрел, как над фортами поднимаются клубы чёрного дыма. Первый снаряд лёг с недолётом, взметнув столб воды выше мачт. Второй — прямое попадание в каземат. Третий разворотил орудийный дворик.

— Есть! — крикнул Матюшенко, не отрываясь от бинокля. — Северная повреждена. Теперь Южная.

«Георгий Победоносец» уже разворачивался для стрельбы. Его залп грянул через минуту, и Южная батарея окуталась дымом. Но береговые артиллеристы не зевали — ответили шквальным огнём. Вокруг «Потёмкина» встали водяные столбы, один, другой, третий. Осколки застучали по борту, я пригнулся, матерясь сквозь зубы.

— Попадание в корму! Пробоина над ватерлинией, течь небольшая.

— Заделать! Матюшенко, не останавливай огонь!

— Не остановлю. Пока живы — стреляем.

На «Очакове» тоже кипел бой. Крейсер маневрировал, вёл огонь по внутреннему рейду, блокируя корабли, пытавшиеся выйти на помощь батареям. Один миноносец, вырвавшийся из гавани, получил снаряд в носовую часть и замер, окутанный паром. Второй развернулся и ушёл обратно под прикрытие мола.

Я спустился в лазарет. Здесь было тише, только стоны раненых, которых уже начали доставлять. Гольдберг работал молча, меняя повязки и вливая физраствор. Людмила, которую я оставил за связную, прибежала с донесением: на «Георгии» двое раненых, на «Очакове» четверо. Потери пока небольшие, но бой только начался.

— Передай на «Георгий»: пусть перенесут раненых к нам. И скажи Фельдману готовить дружины, если дойдёт до абордажа.

— Есть.

Она умчалась, а я склонился над первым раненым — молодым матросом с осколочным ранением плеча. Ничего сложного: обработать, перевязать, обезболить. Но я знал, что скоро поток усилится. Так всегда бывает.

Второй залп «Потёмкина» накрыл Южную батарею прямым попаданием. Взрыв был такой силы, что даже здесь, в лазарете, задрожали переборки. Я поднял голову, прислушался — ещё одно такое попадание, и батарея замолчит.

— Есть! Южная подавлена! Переносите огонь на Константиновскую!

Через полчаса всё было кончено. Береговые батареи, потеряв половину орудий и расчётов, прекратили огонь. Корабли, пытавшиеся прорваться, ушли обратно в гавань. Красный флаг над «Очаковом» гордо реял в дыму, и я, поднявшись на палубу, оглядел бухту. Мы сделали это. Подавили оборону Севастополя, что считалась неприступной.

Но праздновать было некогда. Раненых несли со всех кораблей, лазарет забит до отказа. Я работал не поднимая головы: перевязывал, штопал, вливал раствор. Гольдберг, бледный от усталости, ассистировал. Когда на носилках внесли первого пленного — молодого офицера с пулевым ранением в грудь, — я на секунду остановился и приказал класть его на стол.

— Товарищ Туманов, — подал голос санитар, — это же офицер. Может, его в последнюю очередь?

— Здесь нет последней очереди. Здесь есть раненые. Я лечу всех.

Офицер был молод, лет двадцати. Лицо бледное, губы синеют, дыхание прерывистое. Пуля пробила лёгкое, воздух со свистом выходил из раны. Я наложил окклюзионную повязку, ввёл морфин и приказал готовить к операции.

— Будете оперировать врага? — тихо спросил Гольдберг.

— Я буду оперировать раненого. А кто он решится потом.

Операция заняла полчаса. Ушил лёгкое, остановил кровотечение, поставил дренаж. Выживет, если не подхватит инфекцию. Когда я вышел из лазарета, Людмила ждала в коридоре.

— Зачем ты его спас? Он стрелял в нас.

— Он стрелял, потому что ему приказали. А я спасаю, потому что я врач.

— Ты слишком добрый, Туманов.

— Нет, — я вытер руки ветошью. — Если будем добивать раненых, мы ничем не лучше их.

Она помолчала, потом кивнула и ушла. А я остался в коридоре, глядя в переборку. Этот бой только начало.

К полудню стрельба стихла. Батареи замолчали, корабли противника отошли вглубь бухты, и над Севастополем повисла тишина. Я вышел из лазарета, стянул перчатки и потянулся до хруста в позвонках. Передышка — время, которое нужно использовать с умом.

На камбузе «Очакова» я нашёл Петра. Он хозяйничал у плиты, как у себя дома, и местные коки, поначалу настороженные, теперь слушались его, как матросы боцмана. Поварёшка мелькала в воздухе, и над плитой поднимался пар, пахнущий так, что у меня свело желудок.

— Товарищ Туманов! — закричал Пётр, увидев меня. — А я борщ довариваю! По моему особому рецепту, «Борщ по-потёмкински», но сегодня особый случай — новоселье справляем! Или как это у моряков называется, когда на новый корабль заходишь? Не помню. Но это не важно! Важно, что борщ!

— Ты накормил команду? — я присел на перевёрнутый ящик.

— Обижаете! Первым делом команду! Матрос должен быть сыт, иначе какой из него боец? Голодный матрос злой и плохо стреляет. А сытый и воевать готов, и песню спеть. Вот я и постарался.

Он сунул мне ложку. Борщ был густым, наваристым, с крупными кусками мяса и свекольной сладостью. Я на секунду забыл про бой, про раненых, про батареи. Просто сидел и ел.

— Ну? — Пётр замер в ожидании, даже поварёшка перестала мелькать.

— Пётр, если бы революция готовилась так же, как твой борщ, она бы уже победила.

Он просиял:

— Вот! Я ж говорил! Без командира корабль не поплывёт, а без кока не повоюет.

— Золотые слова, — раздался голос от двери.

В камбуз, пригибаясь под низкой притолокой, входил Шмидт. Без кителя, в одной рубашке, уставший, но довольный.

— Пётр Петрович! — Пётр вытянулся во фрунт. — А вы сегодня ещё не ели! Садитесь, борща отведайте. Я его специально для такого случая варил. С душой!

Шмидт опустился на соседний ящик, принял миску.

— Благодарю. Я с утра не ел.

— Так это ж никуда не годится! Командир должен быть