Хирург из будущего - Федор Серегин

— Вы странный человек, Туманов. Я много слышал о вас. Говорят, вы врач, который командует, как адмирал. Спасли сотни жизней. Лично допрашивали шпиона и заставили признаться без единого удара. Не знаю, что из этого правда, но вижу — вы не такой, как все.

— Правда всё. Ну кроме адмирала, а в целом я просто делаю что должен.

— Вот это и поражает. Вы делаете что должны и не ждёте ни славы, ни похвалы. Я таких встречал редко.

— А вы, Пётр Петрович? — я отставил кружку. — Почему вы здесь? Офицер, дворянин, карьера, будущее. Почему встали на сторону матросов?

Он помолчал, и что-то дрогнуло в его лице.

— Потому что я видел слишком многое. Как расстреливают безоружных, как порют шпицрутенами, как люди живут впроголодь, пока офицеры пьют шампанское. Я не мог больше молчать. Пытался: писал рапорты, выступал с речами. Меня списали на берег, потом уволили. Но я не жалею.

— И вы решили, что восстание единственный выход?

— А вы думаете иначе?

Я помолчал, подбирая слова.

— Восстание крайняя мера. Как ампутация. Режешь, потому что иначе смерть. Но после операции остаётся шрам, и он будет болеть ещё долго.

Шмидт задумался.

— Интересное сравнение. Хирургическое. Вы всегда мыслите в терминах медицины?

— Почти всегда. Это моя профессия.

— А моя защищать отечество, — он горько усмехнулся. — Только я теперь не знаю, где это отечество и кто его враги.

— Враги те, кто стреляет в безоружных. Друзья те, кто стоит рядом, когда поднимаешь красный флаг. Остальное детали.

Лампа мигнула, тени на стенах дёрнулись. Шмидт хотел сказать что-то ещё и не решался. Наконец поднял голову.

— Я хочу вам кое-что рассказать. То, о чём не говорил никому.

— Я слушаю.

— В октябре, я стоял на похоронах расстрелянных демонстрантов. Их было четверо. Молодые, почти дети. Я смотрел на их лица и думал: «За что?» И тогда дал клятву бороться до конца. Не за карьеру, не за славу. За них. За всех, кого убили просто так.

Он замолчал. Я смотрел на него и думал: этот человек не врёт. Он действительно верит. И эта вера его главная сила и главная слабость.

— Вы хороший человек, Пётр Петрович. Но на войне хорошие люди погибают первыми. Я не хочу, чтобы вы погибли.

— Я тоже не хочу, — он слабо улыбнулся. — Но если придётся, я готов.

Мы допили чай. На пороге салона Шмидт задержал меня за локоть.

— Знаете, Туманов, я до последнего не верил, что вы придёте. А вы пришли. Спасибо.

— Не за что. Мы просто делаем своё дело.

Я вышел на палубу и долго стоял, глядя в темноту. Завтра нам предстояло сражение, которое могло стать последним для многих. Но теперь я знал точно: Шмидт не предатель, не авантюрист и не безумец. Он просто человек, сделавший выбор и готовый идти до конца. Таким людям я мог доверять. Потому что они, как и я, не умели отступать.

Утро наступило серое и ветреное. Солнце едва пробивалось сквозь низкие облака, когда мы снова поднялись на борт «Очакова» — со мной были Матюшенко, Фельдман и Плесков. Людмилу я оставил на «Потёмкине» координировать связь. Шмидт ждал в той же кают-компании, но теперь она была полна народу. Вдоль стен стояли люди, на которых держалось восстание.

Шмидт начал представлять своих.

— Унтер-офицер Частник, — коренастый человек лет сорока с обветренным лицом и тяжёлым взглядом. — Моя правая рука, отвечает за дисциплину и вооружение. Служит двадцать лет, прошёл Китайскую кампанию. Если нужно вразумить колеблющихся — справляется без крика. Одним взглядом.

Частник молча кивнул. Я сразу оценил: из тех, кто говорит редко, но слушают его все.

— Матрос Гладков, — молодой парень с горящими глазами и перевязанной кистью. — Лучший агитатор на корабле. Под его влияние попала почти вся команда.

Гладков шагнул вперёд и, смущаясь, пожал мне руку:

— Товарищ Туманов, для меня честь. Я ваши статьи в «Матросской правде» читал. Про то, как Одессу брали. Это правда, что вы город без боя взяли?

— Почти. Был один бой, но мы старались избегать крови.

— Вот! — он повернулся к остальным. — Я же говорил! Они за народ, а не за резню!

Шмидт продолжил. За столом сидели ещё несколько: матрос с «Памяти Меркурия», отвечавший за связь с береговыми казармами, два унтер-офицера с миноносцев и пожилой артиллерист с «Очакова», которого называли просто Дед. Он знал каждую пушку в бухте так, как я знал анатомию.

— Это все, кто с нами? — спросил Матюшенко.

— Все, кто решился открыто. Есть ещё колеблющиеся. Когда увидят, что мы не одни — перейдут.

— Думаете или уверены?

На этот раз Шмидт ответил иначе:

— Уверен. Потому что теперь нас четверо: «Очаков», «Потёмкин», «Георгий» и миноносец. Это уже не бунт. Это флот.

Я развернул карту бухты. Все склонились над ней.

— План такой. Главная угроза — береговые батареи. Их восемь: две на Северной стороне, четыре на Южной, ещё две на Константиновской. Они контролируют вход в бухту. Если не подавим — расстреляют любой корабль.

— Согласен, — кивнул Матюшенко. — «Потёмкин» и «Георгий» берут на себя Северную и Южную. У нас орудия главного калибра, можем вести огонь с безопасной дистанции.

— А «Очаков»? — спросил Шмидт.

— Блокирует внутренний рейд. Ваша задача не дать кораблям Чухнина выйти из бухты. Попытаются — открывайте огонь. Но первыми не начинайте. Мы не хотим топить своих.

— А миноносец?

— Связь и резерв. Курсирует между кораблями, передаёт приказы, помогает раненым.

Шмидт задумался, водя пальцем по карте.

— Рискованно. Если не подавим батареи быстро — застрянем здесь. А Чухнин наверняка вызвал подкрепление из Симферополя.

— Значит, подавим быстро, — сказал Матюшенко. — У нас преимущество в огневой мощи. Ударим одновременно и прицельно — не успеют опомниться.

— Дед, — позвал Шмидт. — Что скажешь?

Дед пожевал губами:

— Ежели бить по амбразурам с десяти кабельтовых — можно. Но работа ювелирная. Малейший перелёт — снаряды уйдут в город. А там люди.

— Значит, бить точно, — отрезал я. — У вас лучшие наводчики, Дед?

— Лучшие на флоте, — ответил он без ложной скромности.

— Тогда договорились. Матюшенко командует подавлением батарей, Шмидт блокадой рейда, я лазаретом и связью. Вопросы?

Вопросов не было.