Хирург из будущего - Федор Серегин

— Я. Кто-то должен координировать оборону города. Матюшенко нужен на «Потёмкине», Туманов и Фельдман тоже. Плесков боевик, ему на месте не сидится. А я штабной, могу работать здесь. Связь, снабжение, разведка. Если город останется без головы, его сдадут через неделю.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Березовский всегда был самым скептичным из нас, самым осторожным, самым придирчивым. Но именно его скепсис был нужен сейчас — чтобы удержать город, отвоёванный ценой крови.

— Хорошо. Оставайся. Будешь представителем Совета и связным с эскадрой. Если начнётся штурм — держитесь. Вернёмся, как только сможем.

— Вернётесь, — он усмехнулся. — Я знаю.

Я встал из-за стола.

— Значит, так. Завтра последние приготовления. Послезавтра на рассвете выходим. Курс на Севастополь, на соединение с крейсером «Очаков» и лейтенантом Шмидтом. Вопросы?

— Есть один, — подал голос Пётр, и все обернулись к нему. Он стоял у дверей, всё ещё сжимая поднос с чашками. — А я? Мне что делать?

— Тебе кормить эскадру, — ответил я, и по комнате прокатился лёгкий смех. — Ты главный по камбузу. Следи, чтобы матросы были сыты перед боем. И «Борщевой листок» не забрасывай — пусть на марше читают.

— Есть! — он вытянулся, чуть не опрокинув поднос. — Борщ и «Борщевой листок» — будет сделано в лучшем виде!

Все разошлись. Я остался в кабинете один. За окном сгущались сумерки, город зажигал первые огни. Я развернул карту и провёл пальцем от Одессы до Севастополя. Триста миль. Два дня хода. Шмидт. «Очаков». И неизвестность, которая ждала нас впереди.

Я закрыл глаза и на мгновение позволил себе вспомнить Владивосток. «Бравый». Цусиму. Дурново. Кольцова. Морозова. Марию. Всё это было в другой жизни, но оно было со мной — навсегда, в той самой чужой памяти, которая когда-то так меня напугала, а теперь стала частью меня самого.

Я открыл тетрадь и сделал последнюю запись: «Октябрь. Получен приказ от Красина. Послезавтра выходим. Севастополь. Шмидт. Начинается».

Закрыл тетрадь и долго сидел, глядя в потолок. Мы прожили в Одессе три месяца. Создали базу, отбили два штурма, наладили связь с центром, обучили кадры. Сделали всё, что могли. Теперь оставалось последнее — победить. Или умереть. Третьего не дано.

Рассвет третьего ноября был холодным и ясным. Солнце поднималось над морем, окрашивая небо в бледно-розовый цвет, и в его лучах Одесса казалась почти мирной, тихой, спящей. Но я знал, что это обман. Город не спал, он готовился к зиме, к новым боям, к жизни, которую мы ему подарили и которую ему теперь предстояло отстоять без нас.

Я вышел из штаба рано, закутавшись в шинель. В порту уже кипела работа: матросы грузили последние ящики на «Потёмкин», «Георгий Победоносец» разводил пары, миноносец № 267 покачивался у причала, готовый снова выйти в море. Мы уходили из города, который стал нам домом на три долгих месяца.

Я медленно шёл по набережной, прощаясь. Заглянул в портовый пакгауз, где ещё вчера работал полевой лазарет, — теперь там было пусто, только запах карболки напоминал о десятках раненых, прошедших через наши руки. Прошёл мимо типографии, где Фельдман с помощниками допечатывал последний номер «Матросской правды» перед уходом.

На углу Дерибасовской я столкнулся с Березовским. Он был в штатском пальто, с портфелем в руке — озабоченный, но собранный.

— Всё готово?

— Почти. Связь с Севастополем налажена, курьеры ждут. Если что дам знать.

— Я знаю, что ты справишься.

— Я тоже знаю, — он чуть усмехнулся. — Ты только возвращайся. Без вас здесь будет скучно.

— Вернёмся, — пообещал я, хотя в душе не был уверен. Мы шли в неизвестность, и каждый понимал, что может не вернуться. Но вслух этого не говорили.

Я поднялся на борт «Потёмкина» последним. На палубе уже построилась команда. Матюшенко стоял на мостике, Фельдман и Людмила — у планширя, Плесков, как всегда, чуть поодаль. Я встал рядом и посмотрел на город. Одесса лежала перед нами, укутанная утренней дымкой, с куполами церквей и серыми громадами пакгаузов. Город, который мы взяли без боя и удержали кровью. Первая настоящая база революции на юге.

— Отдать швартовы, — скомандовал Матюшенко.

Загремели лебёдки, заскрипели канаты. «Потёмкин» медленно отошёл от причала, разворачиваясь носом к открытому морю. За ним двинулся «Георгий Победоносец», следом миноносец № 267. Три корабля, три красных флага, больше тысячи человек. Мы уходили в неизвестность, и никто не знал, что ждёт впереди.

Я стоял на корме, глядя на удаляющуюся Одессу. Она становилась всё меньше, пока не превратилась в узкую полоску на горизонте, а потом и вовсе исчезла. Мы сделали здесь всё, что могли. Превратили стихийный бунт в организованную силу, которая теперь шла на соединение с другой силой.

Впереди был Севастополь. Впереди был Шмидт. Впереди был бой, который решит всё. И я не знал, чем он кончится. Но я знал, что мы сделали всё, чтобы подготовиться к нему. Остальное — в руках судьбы. Или истории. Или того, что приходит на смену и тому, и другому.

Глава 21

Шмидт

Ночь перед Севастополем стояла тихая и звёздная. «Потёмкин» шёл головным, за ним в кильватере двигались «Георгий» и миноносец. Мы шли без огней, ориентируясь по звёздам и смутным очертаниям берега слева. До рассвета оставалось часа три, но сон не шёл. Я стоял на мостике и смотрел в темноту. Где-то там, впереди, ждал человек, о котором я знал только по рассказам. Лейтенант Шмидт — идеалист, романтик и, если верить истории, смертник.

В той, прежней истории он поднял восстание на «Очакове» и погиб. Его разбили, схватили и расстреляли на острове Березань. Но сейчас всё иначе. Сейчас он ждал нас, потому что мы договорились и пообещали прийти. И теперь от того, что случится в ближайшие часы, зависела не только его жизнь, но и судьба всего восстания.

Людмила подошла неслышно и встала рядом, опершись на планширь. Мы долго молчали, глядя в темноту.

— Ты не спишь, опять.

— Снова не спится.

— Волнуешься?

— Немного. Перед операцией всегда волнуюсь.

— Ты же не оперируешь. Ты идёшь на встречу.

— Встреча это та же операция. Не знаешь, что внутри, пока не вскроешь.

Она чуть улыбнулась в темноте:

— Ты всегда так? Даже перед боем думаешь о хирургии?

— Хирургия это то, что я понимаю. Остальное для меня тёмный лес.

Она повернулась ко мне.