Хирург из будущего - Федор Серегин

— А если ловушка? — спросила Людмила.

— Тогда узнаем об этом до того, как сунемся в Севастополь. Но думаю, не ловушка. Шмидт человек известный, ещё в прошлом году выступал с речами. За ним следили, но не арестовали. Значит, либо покровители хорошие, либо умён. Скорее всего, и то, и другое.

Матюшенко подошёл к карте и долго смотрел на неё.

— Решено? Связываемся со Шмидтом?

— Да. Но не сейчас. Пусть уляжется суматоха после штурма. Через пару недель отправим курьера.

Я снова развернул письмо и перечитал строки. «Центр высоко оценивает ваши действия». Ленин знал о нас и одобрял. В реальной истории «Потёмкин» так и не дождался этой поддержки — восстание захлебнулось раньше, чем связь с Женевой была налажена. А здесь всё шло иначе.

— Фельдман, подготовь ответ. Поблагодари за поддержку. Напиши, что готовы объединиться со Шмидтом, но нужно больше оружия. И запроси инструкции насчёт всеобщей стачки — если начнётся, мы должны быть готовы.

— Будет сделано.

Я остался в кабинете один. За окном шумел дождь, я открыл тетрадь и написал: «Август. Получено письмо из Женевы. Ленин одобряет наши действия и предлагает связаться с лейтенантом Шмидтом в Севастополе. Это может изменить всё». Закрыл тетрадь и вышел. Дождь кончился, и над Одессой поднималась радуга, а я решил проверить как дела на корабле.

Сентябрь пришёл с золотыми листьями и прохладным ветром с моря. Утро я провёл в медицинской школе — так мы назвали бывшую амбулаторию при портовой больнице, отданную под учебные классы. Три десятка мужчин и женщин, отобранных из рабочих дружин, сидели на грубо сколоченных скамьях. Темой сегодня была асептика.

— Запомните главное правило, — я расхаживал перед доской, где мелом были набросаны схемы обработки ран. — Руки ваш главный инструмент. Если не вымыли руки перед перевязкой, считайте, что убили раненого. Не пулей, а инфекцией. Она невидима, но убивает быстрее любого орудия.

— А как её увидеть? — спросил молодой парень с перевязанной щекой, тот самый, что командовал батареей во время штурма.

— Никак. Поэтому руки моем всегда. Пять минут. Щётка, зелёное мыло, спирт. И только потом к пациенту.

— А если спирта нет? — подал голос пожилой рабочий.

— Тогда водка. Но не пить, — я поднял палец, и по классу прокатился смешок. — Водка для рук, для храбрости — чай.

После лекции ко мне подошёл Гольдберг — похудевший за последние недели, но с горящими глазами.

— Семён Семёнович, я хотел бы вести занятия самостоятельно. Вы слишком заняты, а я могу взять часть лекций.

— Уверены, что готовы?

— Думаю, да. Я изучил ваши записи. То, что вы называете «триажем», — это гениально. И асептика — я теперь понимаю, сколько людей мы теряли просто от грязи на руках. Я хочу, чтобы эти знания распространялись.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Старый врач, ещё недавно сомневавшийся в моих методах, теперь рвался их преподавать. Маленькая, тихая победа.

— Хорошо. Ведите по вторникам и четвергам. Триаж, асептика, первичная обработка ран. И добавьте про дизентерию — в портовых бараках ещё случается.

— Будет сделано. Спасибо.

Я вышел из амбулатории и направился к штабу. По пути заглянул в столовую для бедных, которую Пётр открыл ещё в конце июля. Он пришёл ко мне тогда и заявил, что не может смотреть, как дети в порту роются в отбросах. «Я ж повар, товарищ Туманов! У меня душа болит! Ежели могу накормить — должен. Иначе какой из меня революционер?»

Теперь здесь кормили до двухсот человек в день. Бесплатный суп, хлеб, иногда каша с маслом. Продукты закупали на средства из казны, готовили добровольцы, которых Пётр обучал лично. Он ходил важный, как адмирал, и называл себя «заведующим общественным питанием».

Когда я зашёл, он раздавал указания двум женщинам в передниках — те чистили картошку в огромных вёдрах.

— Товарищ Туманов! — Пётр просиял. — А я новую статью пишу для «Борщевого листка»! Про революционную кухню! «Как из топора сварить кашу, ежели вы осаждённый город». Там, значится, первым делом топор надобно вымыть, потому как гигиена — главное. Вы ж сами говорили руки мыть! А топор он же как руки, только железный!

Я невольно рассмеялся.

— Ты, Пётр, когда-нибудь книгу напишешь. «Кулинарная книга революции». Станешь знаменитым.

— Думаете? — он замер на секунду, потом заулыбался ещё шире. — А что? Я могу! Я всё могу! Только буквы пока путаю. Но товарищ Фельдман все обещал букварь принести, с картинками. А то я ж неграмотный почти — оно, может, и к лучшему, потому как я от души пишу, а не от ума. А от души оно всегда вкуснее!

Вечером, в каюте «Потёмкина», я достал тетрадь. За последние недели она распухла — я исписал полторы сотни страниц. «Заметки о практической хирургии» пополнились разделами о полевой анестезии, лечении дизентерии и технике ампутаций. Сегодня я сел писать новый раздел — об организации санитарной службы в осаждённом городе. Если меня убьют завтра или через месяц, хотя бы книга останется.

Я дописал страницу, отложил перо. За иллюминатором темнело море, и где-то там, за горизонтом, лежал Севастополь. Шмидт. «Очаков». Восстание. Я знал, что скоро всё начнётся. Но пока тишина, пока мир. Нужно было наслаждаться этим, пока он длился.

Сентябрь перевалил за середину, когда на рейде снова показался знакомый силуэт. Миноносец № 267 возвращался из Николаева, и на его борту была она. Я стоял на причале и смотрел, как корабль швартуется, а сердце колотилось где-то в горле. Я не знал, что скажу ей, что она скажет мне, и боялся, что что-то изменилось — в ней, во мне, в нас.

Она сошла по штормтрапу первой. Всё та же шинель, резкий профиль, косынка на голове. Но лицо осунулось, под глазами залегли тени. Уставшая до предела, до той грани, где кончаются силы и начинается воля. Воля у неё, кажется, не кончалась никогда.

— Здравствуй, Семён.

— Здравствуй, Людмила.

Мы стояли друг напротив друга, и между нами было расстояние, которое я не решался сократить. Слишком много глаз: матросы, грузчики, зеваки. Я просто смотрел на неё, запоминая каждую чёрточку.

— Докладывай.

— Позже. Сначала чай попьем.

Мы поднялись на борт. Пётр, увидев Людмилу, едва не выронил поварёшку и тут же засуетился: чай, булочки, каша