Хирург из будущего - Федор Серегин

Я спустился с трибуны и пошёл сквозь толпу. Люди расступались, тянули руки, что-то кричали. Я не отвечал — просто шёл и смотрел на лица, на флаги, на город, который только что стал нашим.

— Фельдман, — окликнул я, когда мы отошли. — Начинай вооружение. Составь списки, разбей людей на десятки и сотни. Нам нужна организованная сила, а не просто добровольцы.

— Будет сделано.

— И газету не забрасывай. Завтра утром свежий номер с обращением к городу. Пусть каждый знает, что здесь новая власть.

— Уже пишется.

Я кивнул и направился к «Потёмкину». Впереди была куча дел, но сейчас, на несколько минут, можно было выдохнуть.

Весть пришла на третье утро после митинга. Я закончил обход в лазарете и собирался в штаб, когда в дверях вырос запыхавшийся Фельдман. Лицо встревоженное, и я сразу понял: что-то случилось.

— Семён Семёнович, — выпалил он, переводя дух, — в портовых бараках болезнь. Люди мрут аки мухи.

— Какая болезнь? — я уже натягивал китель.

— Не знаю. Говорят, животы у всех, понос с кровью. За два дня семеро умерли. Там паника началась.

Я выругался сквозь зубы. Дизентерия. В портовых бараках, где скученность, грязь и антисанитария, она распространяется как пожар в сухом лесу.

— Беги в лазарет, скажи санитарам готовить всё: бинты, карболку, физраствор. И найди мне врача, любого. В городской больнице, в аптеке, хоть в морге! Быстро!

Он умчался. Я схватил саквояж и почти бегом спустился по трапу.

Портовые бараки располагались в низине, у самой воды — длинные приземистые строения, где ютились грузчики, беженцы и прочий бедный люд. Ещё на подходе я почувствовал запах — кислый, тошнотворный, знакомый до дрожи. Так пахло в холерном бараке во Владивостоке. Так пахнет смерть, когда она приходит не с пулей, а с микробом.

Внутри меня встретил ад. На грязных тюфяках, брошенных прямо на пол, лежали люди. Кто-то стонал, кто-то лежал неподвижно, кто-то скорчился в углу, прижимая руки к животу. В воздухе стоял смрад испражнений, пота и страха. У входа суетилась пожилая санитарка с ведром воды — что она могла одна против эпидемии?

— Кто здесь старший? — рявкнул я, перекрикивая стоны.

— Я, — отозвался мужской голос.

Из дальнего угла вышел человек лет шестидесяти, в заляпанном кровью фартуке. В руке стетоскоп — старый, потёртый, но рабочий.

— Вы врач?

— Да. Доктор Гольдберг. А вы, полагаю, тот самый Туманов с броненосца?

— Он самый. Что здесь у нас?

— Дизентерия, — ответил он просто. — Занесли, вероятно, беженцы из Николаева. Скученность, вода из колодца, который, подозреваю, давно заражён. Я здесь третий день, но один ничего не могу.

— Теперь нас двое. Показывайте, что сделано.

Он провёл меня по бараку. Я быстро оценивал: больных не меньше полусотни, тяжёлых человек пятнадцать, умерших за сегодня трое — тела ещё не убрали, лежали у дальней стены, накрытые рогожей. Если не принять меры сейчас, через неделю здесь будет кладбище.

— Карантин, — сказал я, останавливаясь. — Первое: всех здоровых в соседнее здание. Второе: больных разделить — тяжёлых в левое крыло, средних в правое. Третье: воду кипятить, всю — для питья, для мытья, для всего. Четвёртое: начать внутривенные вливания физраствора всем тяжёлым.

— Физраствор? — Гольдберг поднял бровь. — Внутривенно? Это же не доказано.

— Знаю. Но я делал это во Владивостоке во время холеры, и смертность упала втрое. У вас есть лучшие предложения?

Он помолчал, потом покачал головой.

— Нет. Но у меня нет ни физраствора, ни систем для вливаний.

— Будет, — я обернулся к двери, где уже появились санитары с «Потёмкина». — Вы трое кипятить воду. Вы двое разносить больных. Вы — за мной, будете ассистировать.

Работа закипела. Я вливал физраствор тяжёлым, литр за литром, час за часом. Руки устали так, что к вечеру я не чувствовал пальцев, но останавливаться было нельзя. Гольдберг, поначалу наблюдавший с крайним сомнением, постепенно втянулся. К вечеру он уже сам налаживал системы и даже покрикивал на санитаров, путавших солевой раствор с простой водой.

На второй день поступил тяжёлый — мужчина лет сорока, с серым лицом и нитевидным пульсом. Я осмотрел его: живот вздут, болезненный при пальпации. Сразу заподозрил перфорацию кишечной язвы. Без операции умрёт за несколько часов.

— Готовьте операционную.

— Какую операционную? — Гольдберг развёл руками. — Мы в бараке!

— Значит, здесь и будем. Нужен стол, чистое бельё, спирт, иглы и шёлк. И свет, много света.

Операция прошла прямо на обеденном столе, при свете трёх керосиновых ламп, которые держали санитары. Я вскрыл брюшную полость, нашёл перфорацию, иссек края, наложил шов. Гольдберг ассистировал — подавал инструменты, промокал кровь, и я отметил: руки у него не дрожат.

Когда я закончил и выпрямился, разгибая затёкшую спину, Гольдберг посмотрел на меня долгим взглядом.

— Где вы этому научились? Резекция кишки в полевых условиях, с такими инструментами… это же невозможно.

— Возможно, — я протер руки. — Если очень нужно.

— Я практикую тридцать лет и никогда не видел ничего подобного. Сначала я принял вас за самоуверенного выскочку. Теперь вижу что ошибался.

— Не страшно, — я устало усмехнулся. — Многие так думают.

На третий день эпидемия пошла на спад. Новых больных почти не поступало, те, что были, начали поправляться. Смертность удалось удержать на уровне четырёх человек из полусотни — для дизентерии в условиях барака почти чудо. Но я знал: сработали карантин, кипячёная вода и физраствор.

Вечером Гольдберг подошёл ко мне — без фартука, в чистом сюртуке, уставший, но довольный.

— Господин Туманов, — начал он, и я заметил, что он впервые назвал меня «господином», а не «коллегой». — Я хотел бы просить вас об одной вещи.

— Слушаю.

— Возьмите меня с собой.

Я поднял бровь.

— На броненосец?

— Да. Я знаю, что вы ищете второго врача. Фельдман говорил. Я стар, не моряк, и толку от меня, казалось бы, мало. Но я видел, как вы работаете, и хочу учиться.

— Учиться? В вашем возрасте?

— Именно в моём. Я тридцать лет лечил старыми методами и думал, что всё знаю. А вы за три дня показали мне то, чего я никогда не видел. Если я не научусь сейчас, зачем я вообще прожил жизнь?

Я смотрел на него. Он не отводил глаз —