Хирург из будущего - Федор Серегин

— Господа, — произнёс он дрожащим, но твёрдым голосом, — это военный объект. Вы не имеете права здесь находиться.

Я вышел вперёд.

— Полковник, давайте без риторики. У вас двадцать солдат. У меня сто матросов и два броненосца, орудия которых сейчас нацелены на это здание. Если через пять минут ворота не будут открыты, я прикажу открыть огонь. Вы понимаете, что это значит?

Он побледнел, но взгляда не отвёл.

— Это измена, — прошептал он.

— Это революция. Мы не хотим крови. Сложите оружие, и вы свободны. Можете уйти из города вместе с остальными. Никто вас не тронет. Даю слово.

Долгую секунду он колебался. На виске пульсировала жилка, пальцы, сжимавшие эфес, побелели. Потом выдохнул, опустил плечи и расстегнул портупею.

— Складывайте оружие, — приказал он солдатам.

Через полчаса Арсенал был наш. Один из матросов, сияя, докладывал:

— Винтовки Мосина, новенькие, в масле! Тыщи три, не меньше! «Наганы» штук пятьсот! И патроны ящиками! И ещё в углу, под брезентом пулемёты! Две штуки!

— «Максимы», — кивнул я. — Отлично. Грузите на телеги, везите в порт. Под строгой охраной.

В казначейство отправились сразу после арсенала. Здание банка на Дерибасовской встретило запертыми дверями и испуганными лицами за стёклами. Я не стал ломать — просто постучал, и когда открыли, вошёл с Фельдманом и Плесковым.

Управляющий толстый, лысеющий, с потными ладонями — встретил нас в кабинете. Он явно знал, что происходит в городе, и был готов к худшему.

— Господа… — начал он и осёкся.

— Мы за деньгами. Все средства государственного казначейства переходят в распоряжение революционного Совета.

— Но позвольте… Это невозможно! Я не могу просто так отдать казённые деньги!

— Можете, — я сел напротив и закинул ногу на ногу. — И отдадите. Сейчас мы вместе проведём инвентаризацию. Всё, что есть в здании, будет учтено и переписано. Потом вы подпишете акт передачи. — Я наклонился вперёд и понизил голос: — И не пытайтесь ничего спрятать. У меня хорошая память и плохой характер.

Он судорожно сглотнул и закивал. Через час мы покинули казначейство с полным реестром: двести тысяч рублей ассигнациями и золотом. По тем временам огромные деньги. Жалованье матроса первой статьи составляло около двенадцати рублей в месяц, а здесь целых двести тысяч. Хватило бы, чтобы вооружить и снарядить небольшую армию или закупить оружие в Европе, когда появятся каналы.

Вечером в штабе, оборудованном в бывшем губернаторском особняке на Николаевском бульваре, Фельдман и Березовский подбивали итоги. Я сидел в кресле, вытянув ноги, и слушал.

— Триста двадцать шесть ящиков с винтовками, — читал Фельдман. — Пятьсот двенадцать револьверов. Два пулемёта «Максим» с полным боекомплектом. Шесть пудов динамита. И двести тринадцать тысяч четыреста рублей деньгами.

Березовский присвистнул.

— Это больше, чем в Феодосии.

— В Феодосии мы взяли крохи. А здесь настоящий арсенал. Теперь можно вооружить не только матросов, но и рабочих. Создать боевые дружины, обучить, подготовить.

— А что будет дальше? — спросила Людмила, стоявшая у окна.

Я поднялся и подошёл к карте.

— Дальше удержать Одессу. Это наша база, плацдарм. Потом распространить восстание на Николаев, Херсон, Ростов. Если удержим побережье, у нас будет всё: уголь, оружие, люди.

— А если эскадра вернётся?

— Пусть возвращается, — я посмотрел на Матюшенко. — Теперь у нас береговая артиллерия и два броненосца. Можем дать бой. Но я надеюсь, до этого не дойдёт. Они видели, что случилось в прошлый раз. Не рискнут.

В комнате повисла тишина. Я обвёл взглядом своих уставших, но решительных товарищей. Матюшенко, Фельдман, Березовский, Плесков, Людмила. И Пётр, который тихо сидел в углу и делал пометки в блокноте.

— Завтра начинаем вооружать рабочих. Фельдман — организация, Березовский — учёт, Плесков — охрана. А ты, Пётр…

— Я, товарищ Туманов? — он вскочил, чуть не опрокинув табурет.

— Ты — корми. И готовь новый номер «Борщевого листка». Люди должны знать, что революция это не только оружие, но и хороший борщ.

Все рассмеялись, даже Плесков. И в этом смехе я почувствовал то, чего нам не хватало все последние недели: уверенность. Одесса была нашей. Осталось её удержать.

В кают-компании пахло так, что желудок заурчал ещё на трапе. Пётр превзошёл себя: узнав, что Одесса открыла рынки, он ранним утром отправился на Привоз с двумя матросами и корзинами и вернулся с добычей. Свежая свёкла, молодая капуста, пучки зелёного лука, чеснок, морковь, сметана в глиняном горшке и парная говядина, которую он выбирал лично, перещупав, по его словам, не меньше полудюжины туш.

— Вы не представляете, товарищи! — он суетился вокруг стола, раскладывая приборы. — Мясник там, толстый такой, в фартуке, говорит: «Берите, господа хорошие, лучшее мясо, только не стреляйте!» А я ему: «Мы не стреляем, мы революцию делаем! Но мясо проверим!» И проверил! Вот, борщ уже на подходе, а пока пирожки с ливером, с пылу с жару!

Он выставил блюдо, и Фельдман, не дожидаясь, схватил пирожок. Надкусил, зажмурился и промычал что-то нечленораздельное.

— Костя, ты бы прожевал сначала, — заметил Березовский.

— Не могу! — Фельдман с трудом проглотил. — Это не пирожок, это поэма!

— «Поэма о ливере», — хмыкнула Людмила, беря себе. — Пётр, ты бы ещё стихи начал писать. В «Матросскую правду».

— А что? — Пётр упёр руки в боки, и поварёшка, как всегда, оказалась в правой руке, хотя минуту назад он держал её в левой. — И напишу! Я, может, уже пишу! Вот слушайте: «Борщ наваристый, густой, с ароматною свеклой, революции герой кушать с хлебом и с золой!»

По кают-компании прокатился смех. Матюшенко поперхнулся чаем. Плесков у переборки чуть шевельнул уголком губ.

— Рифма «свеклой — с золой» — это сильно, — заметил я. — Но «Борщевой листок» такие высоты не потянет.

— А я не для «Листка»! — Пётр просиял. — Я для души! Для души можно и без рифмы, лишь бы от сердца. А для газеты я другое придумал. Статью написал как выбирать мясо, чтоб не подсунули тухлятину. И про свёклу: как чистить, чтоб сладкая была. И про капусту: как шинковать, чтоб хрустела. Я ж теперь военный корреспондент! Только по кулинарии!

— Военный кулинарный корреспондент, — поправил Фельдман. — Редкая специальность. Думаю, в истории журналистики