Хирург из будущего - Федор Серегин

— Доброе утро, — сказал я, не оборачиваясь. — Выглядишь, будто всю ночь в карты играл.

— В карты, — повторил он глухо и опустился на табурет у стены. — Если бы.

Я повернулся.

— Что случилось?

— Закончили с теми, на миноносце. Ты был прав: сплочённая группа, держались вместе. Кузьминых у них был за старшего. Остальные признались, подтвердили, что сливали координаты через сигнальный фонарь. Один пытался сопротивляться — Плесков скрутил.

— Что с ними теперь?

Матюшенко помолчал, глядя в пол.

— Команда решила…

Я кивнул и не стал спрашивать дальше.

— Мне надо знать подробности?

— Нет, — он поднял усталые глаза. — Ты сделал достаточно. Вытащил из Кузьминых правду и того хватит. Остальное не твоя забота. Ты врач, а не палач, как сам говоришь.

Я вытер руки ещё раз, хотя они уже были чистыми, повесил ветошь на крючок.

— Понимаю. Спасибо, что сказал.

Матюшенко поднялся.

— Сам-то как? — спросил я. — Спал?

— Немного. Плесков тоже не спал. Молчит теперь ещё больше обычного, но я знаю, что у него на душе.

— У всех у нас на душе, — я вздохнул. — Ладно, иди отдыхать. Завтра новый день.

— Завтра, — повторил он и пошёл к выходу.

У двери задержался.

— Семён Семёнович.

— Да?

— Спасибо, что не стал допытываться.

Я ничего не ответил. Он вышел, дверь закрылась. Я остался один, глядя на пустые койки, на чистые бинты, на скальпели, разложенные по порядку. И поймал себя на мысли, что мне не хочется знать, как именно команда решила судьбу тех пятерых. Не потому, что боялся правды, а потому, что я и так её знал. И она мне не нравилась.

Я подошёл к окну. Море было спокойным, серым, в лёгкой ряби. На палубе матросы драили настил, доносились голоса. Мы казнили шестерых, подумал я. И каждый раз это было правильно. Но легче от этого не становилось.

Я отвернулся от окна и пошёл к аптечному шкафу проверять запасы. Работа лучшее лекарство от мыслей, которые не дают покоя.

* * *

В кают-компании пахло борщом. Пётр снова расстарался: глубокая супница с горячим варевом, тарелка с нарезанным хлебом, миска с солёными огурцами и даже блюдце с топлёным маслом. Кок суетился вокруг стола, поправлял приборы, подливал воду в кружки и что-то тихо напевал себе под нос.

За столом уже сидели Матюшенко, Фельдман, Березовский и Люлька. Плесков, по обыкновению, стоял у двери, привалившись спиной к переборке, и молча наблюдал. Я вошёл последним, занял своё место, налил чаю. Пётр тут же сунулся с половником.

— Товарищ Туманов! Борща? С пылу с жару! Я туда ещё чесночка добавил, для духовитости, и лучку зелёного покрошил для витаминов. А то вы всё воюете, а организьму подкрепляться надобно!

— Давай, — я пододвинул тарелку. — Только не как в прошлый раз. Я после твоего борща еле встал.

— Так это ж хорошо! — Пётр просиял. — Значит, понравился! Я ж от души. Для меня готовка — как для вас операция: чтоб всё точно, по рецепту, и пациент доволен. А некоторые повара как делают? Бросил мясо в воду, булькнуло и готово. Я так не могу.

— Ты, Пётр, философ, — заметил Фельдман, принимая тарелку. — Тебе бы лекции читать. «Философия борща» — представляешь?

— А что? — Пётр упёр руки в боки. — И прочитаю! Вот будет своя газета — я туда целую статью напишуи буду рецепты печатать. И как из топора кашу сварить, и как из подмётки котлеты сделать, ежели припрёт. Я всё могу! Я ж потомственный!

— Ты ж говорил, дед на «Двенадцати апостолах» служил, — напомнил Матюшенко.

— Дед то да. Но бабка у меня тоже кулинарила. Она, правда, в деревне, а не на флоте, но такие пироги пекла — пальчики оближешь. Я у неё и научился. Она говорила: «Петька, главное в готовке чтоб с душой. Ежели без души то и еда без души выйдет. А без души какая ж это еда? Это просто корм». Вот я и стараюсь.

— Это правильно, — Люлька подняла кружку с чаем. — За душу.

— За душу! — Пётр схватил поварёшку и чокнулся.

Все рассмеялись. Вот такие минуты с борщом, с дурацкими шутками, с поварёшкой: они и есть настоящая жизнь. Не сражения, не казни, не споры о судьбах революции, а это: тёплый смех, горячая еда, люди, которые стали ближе родных.

Когда с борщом покончили и Пётр, собрав тарелки, уселся в углу с видом «я никуда не уйду, разговор важный», слово взяла Люлька. Отодвинула кружку, обвела всех взглядом и сказала прямо, без предисловий:

— Ну, и что дальше? Мы неделю болтаемся в море. Эскадра Кригера нас потеряла. Но что теперь? Угля на полторы недели, воды примерно на столько же. А потом просто встанем и будем ждать, пока подберут?

— Я предлагал в Николаев, — подал голос Фельдман. — Там поддержат. Можно поднять восстание на судостроительном, пополнить команду, получить доступ к углю…

— И повторить Феодосию? — перебил Березовский. — Пришли, взяли уголь, ушли. А город остался ни с чем. Это не революция, а пиратство. Без обид, Семён Семёнович.

— Я не обижаюсь, — сказал я, откидываясь на спинку стула. — Более того, согласен.

Фельдман поднял бровь.

— Вот как?

— Вот так, — я обвёл всех взглядом. — Я много думал, пока мы тут болтались. О том, что мы делаем и куда идём. Мы взяли два города и ушли из обоих. На море мы сильны, а на суше гости. Пришли, ушли, а люди остались. За нами захлопывается дверь, и всё возвращается на круги своя. Революцию на воде не выиграть. Нужна сухопутная база.

— И где ты её видишь? — спросила Люлька, и глаза у неё сузились — она уже просчитывала варианты.

— Одесса, — сказал я.

Повисла тишина. Все переглянулись. Матюшенко отставил кружку и потёр подбородок.

— Одесса… — протянул Фельдман. — Мы уже были там.

— Вот именно, — кивнул я. — Ушли, не закрепившись. Теперь вернёмся и закрепимся. Одесса ключ ко всему. Крупнейший порт на Чёрном море, рабочие, которые нас поддержали, подполье, которое помогало. Арсенал, портовые склады, уголь. Если возьмём Одессу под контроль — не придём и уйдём,