Хирург из будущего - Федор Серегин

— Правда. К глубокому сожалению, каждое слово правда.

Он опустил голову.

— Тогда, может, вы и правда пытаетесь спасти страну. Но я офицер, я давал присягу.

— Знаю.

В коридоре ждали остальные.

— Всё рассказал, — сказал я. — Офицер жандармерии, внёдрен на миноносец. Пятеро сообщников на двести шестьдесят седьмом. Ими нужно заняться немедленно.

— Займусь, — мрачно сказал Матюшенко. — А с этим что?

Я помолчал.

— Решайте… Прошу об одном, сделайте без лишней боли. Он не плохой человек, преданный. Только преданный другой стороне, до последнего. Это нужно уважать…

И пошёл на палубу, оставляя за спиной кают-компанию и человека, который через несколько часов будет мёртв.

Суд собрали быстро. Матюшенко построил команду, и в свете фонарей лица матросов были серьёзные, застывшие. Кузьминых вывели связанным, поставили перед строем. Он стоял прямо, не опуская головы. Я невольно отметил: этот человек, при всей ненависти к нам, умирать умеет.

Матюшенко зачитал обвинение коротко: шпионаж, передача сведений, подготовка саботажа. Наказание за такое одно, все знали какое.

— Что решим? — спросил он у строя.

— Смерть! — выкрикнули из задних рядов.

— Смерть предателю! — поддержали ещё громче.

Гул прокатился, закивали головы, сжались кулаки. Никто не предлагал пощады. Даже те, кто обычно помалкивал, теперь кричали громче всех.

Я шагнул вперёд и поднял руку. Тишина наступила не сразу.

— Товарищи. Этот человек враг, он признался. Он заслужил наказание. Но прошу — подумайте. Мы воюем с самодержавием, а не с людьми. Если казним без суда и следствия — чем мы будем отличаться от тех, кого свергли?

— А он нас жалел? — выкрикнула Люлька из первого ряда. Лицо жёсткое. — Он сливал координаты!

— Это не оправдание. Мы можем запереть его, держать под стражей, а в порту высадить или передать властям…

— Каким властям? — горько усмехнулся Березовский. — Тем, что в Севастополе? Они его повесят на месте, разница только в том, кто спустит курок. Или отпустят и спасибо скажут.

— Мы не должны становиться убийцами, — повторил я.

— Мы уже убийцы, — тихо сказал Матюшенко. — И я, и ты, и все здесь. Четырнадцатого июня мы убили офицеров. В Одессе солдат. Конвоиров на пароходе. Ты сам стрелял, Семён Семёнович, и я стрелял. Не надо строить из себя святых.

Я замолчал. Он был прав. Я сам нажал на спуск, когда офицер целился в матросов, и в ту секунду не колебался. Почему сейчас пытаюсь спасти врага? Потому что он безоружен? Назвал имя? Потому что увидел в нём человека, а не функцию?

— Голосуем, — сказал Матюшенко. — Кто за казнь поднимите руки.

Лес рук. Почти все. Несколько человек в задних рядах не подняли, но я не был в их числе. Я чувствовал взгляд Люльки и понимал: не подниму — потеряю её уважение. И не только её. Я поднял руку.

— Единогласно. Привести приговор в исполнение.

Кузьминых вывели к борту. Он не просил пощады, не кричал. Только раз обернулся, нашёл меня глазами и коротко кивнул — то ли прощаясь, то ли давая понять, что он что-то понял. Я не ответил. Просто стоял и смотрел.

Грохнул залп. Тело качнулось и упало за борт. Волна сомкнулась и всё.

Я спустился с палубы, не помня как. Шёл по коридору, и шаги отдавались в голове ударами молота. Я врач, я давал клятву, а сегодня проголосовал за казнь. Стал соучастником убийства. И самое страшное — понимал, что это было правильно. По законам войны, по законам революции. Но не по врачебным.

Ночь после казни я провёл на корме. Не мог идти в каюту, не мог лежать. Стоял, опершись на планширь, и смотрел в чёрную воду, которая только что сомкнулась над человеком, чью жизнь я не спас. Не захотел спасти. Отдал толпе.

Шаги за спиной я услышал, но не обернулся. Она подошла и встала рядом, молча. Мы долго стояли так. Наконец она сказала:

— Ты сделал что должен. Не кори себя.

— Я врач. Я должен спасать жизнь, а не отнимать.

— Ты спас сотни, — сказала она. — Ты вытаскивал матросов с того света, оперировал под обстрелом, боролся за каждого. А этот человек хотел, чтобы всех нас убили.

— Это не меняет того, что я сделал.

— Не меняет, да, но объясняет.

Мы замолчали. Волны бились о борт, в их мерном плеске было что-то успокаивающее. Я думал о том, что завтра мы продолжим путь, что будет ещё много боёв, смертей, решений, от которых будет тошнить. И с каждым таким решением я теряю частичку себя.

— Знаешь, что сказал мне один старый врач, когда я только начинал? — спросил я.

— Что?

— «У каждого врача есть своё кладбище. Если не можешь с этим жить — уходи из профессии». Я думал, моё кладбище — это те, кого не смог спасти на столе. А теперь понимаю, что оно шире. Там лежат и те, кого я не захотел спасти, и те, кого убил сам.

Людмила положила ладонь на мою — просто положила, без слов, без утешений. Мы стояли на корме броненосца, два человека, потерявшие всё, кроме друг друга. В этом было что-то, что словами не выразить.

— Я не знаю, что будет дальше, — сказала она. — Но знаю, что мы должны идти до конца. Иначе всё зря. Смерти, казни, бои — всё зря. Ты понимаешь меня?

— Понимаю.

— Тогда идём спать. Завтра будет новый день.

Я кивнул и оторвался от планширя. Мы пошли к каютам, и я вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую что-то кроме усталости. Что-то похожее на надежду. Или на то, что от неё осталось.

Глава 17

Борщевой листок

Лазарет встретил меня привычным запахом. Я всё чаще торчал здесь — не потому, что прибавилось раненых, а потому, что только тут, среди коек и склянок, чувствовал себя на своём месте. Не на мостике, не на бесконечных совещаниях в кают-компании, а здесь. Врачом.

Матрос с простреленным плечом, прооперированный после Феодосии, уже содрал повязку и требовал выписать его в строй. Я велел потерпеть ещё пару дней, и он ушёл недовольный, но послушный.

Я закончил перевязку и вытирал руки ветошью, когда дверь отворилась и вошёл Матюшенко. Двигался он тяжело, видно, не